Еще одна чашка кофе

КНИГА 1. ЧАСТЬ 3. ГЛАВА 19

ГЛАВА 19

РЕШАЮЩИЙ МОМЕНТ

Теона смотрела на Данилу с сочувствием; было видно, что он сильно переживает случившееся.

— Я должен найти Лину как можно быстрее, пока не случилось беды, — сказал Данила. — Ты можешь мне помочь. В последнее время вы с Линой были близки. Постарайся вспомнить — возможно она что-то рассказывала тебе о своей жизни в Петербурге? Где она жила, работала, есть ли у нее здесь знакомые?

Теона задумалась — при всей своей доброте и искренности Лина была закрытым человеком и мало говорила о себе. Вот разве что…

— Как-то Лина обмолвилась, что до того, как она переехала к тебе, она работала в больнице где-то на севере города.

Данила кивнул:

— Это может быть зацепкой, начну поиск с больниц. Пожалуйста, сообщи мне, если она вдруг объявится!

Он отодвинул свой почти не тронутый кофе и поспешно поднялся:

— Проедусь-ка я по больницам прямо сейчас. Вдруг повезет.

Теона проводила его глазами, увидела в окно, как Данила сел в машину, и вздохнула. «Как грустно начинается зима: Лешка в больнице, Лина пропала, от Ники из Франции нет никаких вестей и о судьбе сестер Ларичевых по-прежнему ничего неизвестно».

В городе в этот первый день декабря было неуютно и холодно. По улице гулял свирепый ветер, от которого даже стекла в кофейне чуть подрагивали. Впору было захандрить. Звякнул колокольчик, и в кофейню ввалилась стайка озябших студентов. Теона поспешила за стойку, чтобы варить кофе и обогревать теплом всех, кто сейчас в этом нуждался. В конце концов, как часто говорила ее бабушка Нино, когда мир вокруг тебя рушится, единственно верное решение — продолжать делать то, что ты умеешь. И стараться делать это хорошо, по совести. Это единственный способ спасти и себя и мир.

Это была уже четвертая по счету больница, в которую он заехал. Данила понимал, что ему надо найти Лину раньше, чем она найдет Виктора, чтобы уберечь ее от непоправимой ошибки. Он не имел права на рефлексию и переживания — он должен был действовать и обойти, если понадобится, хоть сто больниц. Однако на исходе третьего дня он приуныл — огромные больничные корпуса, подъезжающие машины скорых, вереницы людей, спешащих к приемному покою… В этом огромном городе слишком много боли и отчаяния, и в нем так легко потеряться навсегда.

Еще одна больница, равнодушные лица и слова: нет, не знаем, не можем вам помочь. И вдруг спасительная фраза — свет в конце тоннеля: «Да, была сотрудница с такой фамилией, правда, она уволилась в сентябре. Вы можете поговорить с кем-то из ее коллег».

Данила нашел молодого доктора, который работал с Линой в одном отделении.

Недоверчивый взгляд бывшего коллеги Лины: «А зачем вы ее ищете?»

Поспешная фраза Данилы в ответ: «Мне нужно ее найти, очень нужно. Чтобы помочь ей».

Доктор пожал плечами:

— Но я даже не знаю. Понимаете, она не из тех, кто много о себе рассказывает. Собственно, о ней никто ничего не знал. Просто видели, что она — хороший человек — в любой ситуации всегда сделает больше, чем должна по служебному регламенту. Вроде смурная всегда, закрытая, но человеческое в себе не растеряла. И лично мне этого знания было достаточно. Ну а в душу к ней никто не лез, да она и не пускала.

Свет в черной дыре туннеля погас. Данила тяжело вздохнул: ох, Лина-Лина, девушка-остров, неужели никто о тебе ничего не знает…

Он пожал руку доктору и уже пошел к выходу, но мужчина вдруг его окликнул:

— А вот тот ребенок… Они с ним прямо не разлей вода были. Она его и вытащила с того света. Лина очень к нему привязалась.

— Какой ребенок? — Данила мгновенно зацепился за эту последнюю надежду.

— Он сейчас, кажется, в детском доме.

— Как его зовут? В каком детском доме?

Мужчина испытующе посмотрел на Данилу и вздохнул:

— Идемте. Попробую вам помочь.

Итак, этот незнакомый Лёня был единственной зацепкой и возможностью найти Лину. После долгих переговоров с руководством детского дома, куда попал мальчик, и соглашения о фотопроекте, который предложил сделать Данила, ему удалось встретиться с парнем.

— Привет, Лёня! — Данила попытался улыбнуться. — Как жизнь?

Мальчик взглянул на него исподлобья. У парня был взгляд, о который можно было обжечься. В этих глазах сквозили усталость и боль, как у десяти изрядно поживших и уставших от жизни взрослых людей.

Данилу обожгло.

— Эй… Все нормально?

— Ты кто? — глухо спросил мальчик.

— Я друг Лины.

В глазах Лёни мгновенно промелькнуло что-то такое, что Данила понял — у них с Линой действительно есть сильная связь.

— А где она? — вскинулся Лёня.

— Идем, нам надо с тобой серьезно поговорить. Да и познакомиться поближе. — Он протянул Лёне руку.

Лёня подумал с минуту и протянул Даниле ладошку.

Данила пришел к Лёне и на следующий день. А в выходные он приехал к нему со своей фотокамерой — показывал, как надо снимать, рассказывал о своих поездках по миру. Лёня молчал, внимательно слушал. Он, как и Лина, был не очень разговорчивым. Но когда Данила приехал в третий раз, у Лёни прорвало плотину молчания. Выслушав рассказ Данилы о съемках на Севере, он вдруг выпалил:

— А вот хорошо бы нам втроем туда поехать!

— Втроем? С Линой? — сразу понял Данила.

Лёня кивнул.

— Ну, может, так и случится. Послушай, Лёня, у меня есть просьба.

Он протянул мальчику мобильный телефон, который привез с собой.

— Вот здесь забит мой номер. Если вдруг к тебе когда-нибудь придет Лина, позвони мне. Сразу позвони мне, ладно? Это наша с тобой единственная надежда на то, что у нас — у всех нас — все будет хорошо.

Лёня взял телефон и долго смотрел на номер Данилы, словно заучивал наизусть.

— Можешь даже ничего не говорить, просто набери мой номер — это будет сигнал, я пойму, что она пришла.

— А если она никогда не придет? — вздохнул Лёня.

Данила промолчал.

Кофейный справочник лежал на прикроватной тумбочке, здесь же, на тумбочке, на обложке неоткрытого блокнота, паслись олени. Леша лежал, смотрел на противоположную стену больничной палаты, изучал трещинки на стене и все вернее погружался в тяжелую хандру. Так странно: вот был целый мир — огромный город, кофейня, насыщенная жизнь, и вдруг этот мир сузился до размеров маленькой больничной палаты, осмотров врача и визитов медсестры. И вроде город тот же (ну не на Марсе же эта больница расположена, а просто в другом районе), но только кажется теперь, что до «Экипажа» так далеко, будто он находится на другом конце света.

Леша пошевелился — в боку и в груди отозвалось страшной болью. Он застонал, чувствуя себя каким-то раздавленным жуком; оказывается, так трудно просто приподняться на кровати, а уж встать и пойти — вообще что-то невероятное, сродни подвигу Геракла.

В палату вошла доктор — такая большая и серьезная женщина, что Леша всегда чувствовал себя рядом с ней первоклассником, не выучившим уроки.

— Доктор, — заныл Леша, — когда меня уже выпишут? Мне очень нужно выписаться как можно скорее. Ну хотя бы до Нового года?!

Доктор смерила Лешу строгим взглядом и выдала нехитрый, но верный логический алгоритм: «Ну вот чем быстрее встанешь и начнешь ходить, тем быстрее поправишься. Тогда и выпишем!»

Леша проводил докторицу глазами и вздохнул. Легко сказать — надо ходить! С такой-то дыркой в боку… Он стиснул зубы от боли, приподнялся, как-то даже не встал, а скинул себя с кровати и пополз, добавляя шаги по чуть-чуть; и так, наконец, дополз до окна.

В окно был виден больничный городок — серая, неприглядная картина. «Стоило ли ползти к окну, чтобы увидеть такой вид?» — сник Леша. Но он знал, что где-то вооон там — на той стороне Невы, в самом сердце города, есть кофейня, в которой хрупкая кудрявая девушка варит сейчас всем отличный кофе (а все-таки, Тея, я научил тебя варить первоклассный кофе! Не зря я с тобой так мучился!).

А интересно, чем сейчас занята Тея? Какой именно кофе она варит, как он пахнет? Может, лимонный раф, и тогда в воздухе пахнет цитрусом, или Тея добавляет в кофе корицу и шоколад? Леша даже машинально потянул носом воздух, но почувствовал только больничный запах супа и каши. Он снова посмотрел в окно, за которым не было ничего интересного, и мысленно вновь переместился в «Экипаж». Там теперь наверняка играет джаз, и можно сесть за столик у окна и долго сидеть, приводить мысли и чувства в порядок и ждать… Чего? Да хоть первого снега. Он ведь все равно когда-нибудь случится и волшебным образом преобразит этот город.

А, кстати, хорошо бы тогда уже все-таки покинуть эту унылую больницу! И Леша пополз дальше, наметив себе цель дойти до конца коридора.

Теона шла по улице, вернее, летела, подгоняемая злым ветром в спину. От холодного дождя кепка и шарф быстро намокли, один ботинок начал предательски протекать, и в горле уже першило от начинающейся простуды, будто в нем орудовал лапой здоровый, размером со слона, кот.

«Ну и сторонушка, — усмехнулась Теона, — ледяные дожди напополам с ветрами! И что ж так все время темно… В десять часов утра еще темно, а после обеда уже темно. Не зря Лешка говорил, что в Петербурге солнце сожрал тот самый злой крокодил из сказки».

Но вот на горизонте замаячил спасительный «Экипаж». Теона нырнула в теплую кофейню, сварила себе убойный глинтвейн со специями по рецепту Белкина и дополнила это лекарство от простуды и депрессии тетиным пирогом с грушей и горгонзолой. И вот уже призрак гриппозного кота отступил и обернулся уютной пеструшкой Лорой, а горло больше не болело.

Хотя декабрь уже перевалил за середину, ни снега, ни даже намека на снег в городе по-прежнему не было. Ну а раз так — приходилось самим выходить из положения. Вот уже час Теона вырезала снежинки из бумаги, вспомнив свое любимое новогоднее развлечение из детства, и приклеивала их на окна. Самую большую и сложносочиненную снежинку, от которой расходились красивые лучи, она прилепила на окно Ники.

Сидевшая в этот момент в зале и что-то выстукивавшая на клавиатуре своего ноутбука Мария отвлеклась от работы и одобрительно оглядела рукотворные снежинки.

Закончив украшать кофейню, Теона принесла Марии еще одно тыквенное пирожное и очередную чашечку кофе.

— Чудо-десерт от вашей Мананы и «Черный капитан» — именно то, что нужно в такой промозглый день, — улыбнулась Мария.

С некоторых пор Мария стала приходить в кофейню работать — садилась с ноутбуком за столик и что-то печатала. При этом вид у нее был такой сосредоточенный и серьезный, что Теона понимала — человек пишет нечто важное. Теоне очень хотелось спросить, над чем именно работает Мария, но спрашивать было неловко. Но сегодня Мария сама завела разговор.

— Ох уж этот ваш «Черный капитан», он и мертвого пробудит к жизни! — Мария вдохнула кофейный аромат из своей чашки. — Мне кажется, без любимого кофе мне теперь не обойтись. Знаете, Тея, у вас такая атмосфера, что мне здесь работается лучше, чем дома. Смотрю в ваши огромные окна, наблюдаю за жизнью квартала и как-то легко пишется, книга выстраивается сама собой.

— Вы пишете роман? — обрадовалась Теона.

— Ну, может быть, назвать это романом будет слишком претенциозно и самонадеянно, — усмехнулась Мария. — Скорее, это сборник историй о петербургских героинях с удивительной судьбой, с их тайнами, любовями, взлетами, трагедиями. Видите ли, идея этой книги родилась сама собой. Однажды во время одной из экскурсий, посвященной литературным адресам Петербурга, я поняла, что мой рассказ о женщинах Серебряного века — почти готовая книга. Нужно только сесть и записать, оформить ее в виде книги.

Теона во все глаза смотрела на Марию. С ее точки зрения, Мария сама походила на героиню романа из другого времени. В ее хрупкости, манере держаться, в ее удивительной женственности, в присущей ей элегантности, стиле, в перезвоне массивных серебряных браслетов, подчеркивающих изящество ее рук, было что-то нездешнее. Словно эта женщина, закутанная в бирюзовый кашемировый палантин, заблудилась в веках и совершенно случайно оказалась в Петербурге, в двадцатых годах двадцать первого века — приземлилась в кофейне в центре города, попивает кофе и ест тыквенные пирожные.

— А хотите, я проведу для вас сегодня эту экскурсию — расскажу о своих героинях? — предложила Мария.

— Конечно, хочу! — обрадовалась Теона. — Только мне нужно дождаться Никиту, он сейчас придет.

Но вместо Никиты в кофейню вошел Павел в сопровождении своей верной Бобби. Антиквар кивнул Теоне и уже собирался расположиться за соседним столиком, но в этот миг случилось непредвиденное. Рядом с собакой проскочила Лора и зашипела, в результате Бобби неловко попятилась и зацепила лапами провод от компьютера Марии. Никто и ахнуть не успел, как ноутбук Марии рухнул на пол.

Теона вскрикнула.

Павел подошел к Марии:

— Простите, это я виноват!

— Ну вы же не специально столкнули мой компьютер со столика, — пожала плечами Мария.

— Но это же моя собака его опрокинула? — заметил Павел.

— Не думаю, что у вашей собаки был какой-то злой умысел и она сделала это намеренно, — улыбнулась Мария. — Ничего. Я что-нибудь придумаю.

— Давайте придумывать буду я, — сказал Павел. — Позвольте мне самому решить эту проблему.

Теона вернулась за стойку и оттуда наблюдала, как Павел с Марией разговаривают. Сначала они говорили напряженно, потом градус общения теплел — оба стали улыбаться и что-то живо обсуждать.

Позже Теона часто вспоминала этот случай и говорила, что ее Лора оказалась для всех добрым ангелом, ведь если бы она в тот вечер не напугала Бобби, все могло бы пойти совсем не так.

Когда в «Экипаж» вошел Никита, Мария напомнила Теоне об экскурсии и предложила пойти гулять. Узнав, что они идут на прогулку, Павел тут же вызвался пойти с ними.

Широкие площади, узкие улочки, выгнутые кошачьи спинки мостов, старые дома, имена и судьбы… В рассказах Марии история представала не сухим перечислением дат и событий, но некой книгой без конца и начала. И все переплеталось — времена, революции, войны, судьбы тех, кто жил за этими окнами, творил, страдал, находил утешение. Вот Петр закладывает город, вот разбивают Летний сад, мчится в санях навстречу истории и славе будущая императрица Елизавета, Павел Первый рисует проект Михайловского замка, спешит на дуэль Пушкин, вот в осажденном городе играют Седьмую симфонию, а через умирающий, но не сдающийся город мчится блокадный трамвай. И вот в этот декабрьский вечер большеглазая девочка, еще недавно считавшая себя здесь чужой, замерев, слушает петербургские истории. А в старенькой церкви, против которой остановились наши герои, начинается вечерняя служба и звонят колокола.

Мария рассказывала, Павел с Теоной внимали ей.

Теона была увлечена рассказами, но в какой-то миг, взглянув на своих спутников, она почувствовала, что между этими двумя людьми сейчас возникло невидимое, но вполне осязаемое чувство. Девушка мгновенно ощутила неловкость. Да, третий человек здесь явно был лишним (вот разе что собака Бобби лишней не была — она тихо топала рядом с хозяином, никому не мешая). Теона подумала, что хорошо бы ей деликатно смыться и оставить Марию с Павлом вдвоем. Однако просто так свинтить теперь тоже было неловко, и Теона шла c ними рядом, тихо, как Бобби. А Павел все время смотрел на Марию и чему-то улыбался.

Между тем они вдруг вошли в квартал, где жила Теона.

«Надо же — этак мы подойдем к моему дому!» — удивилась Теона. Она даже успела подумать, что скажет сейчас: «О, а вы знаете, это мой дом! Я пойду, что-то устала сегодня…», вежливо раскланяется и уйдет, чтобы не мешать этим двум красивым людям.

И тут они действительно вышли к дому, где она снимала квартиру.

— Представляете, а я здесь живу! — начала Теона.

Мария остановилась и изумленно взглянула на девушку.

— Я как раз вела вас к этому дому, чтобы рассказать историю еще одной героини… Подождите, Тея, а в какой квартире вы живете?

Теона махнула рукой на свои окна.

— Но это же невероятно! — растерялась Мария. — Это та самая квартира…

Стрела, пущенная сто с лишним лет назад в такой же холодный вечер, летела через годы, события, войны, рождения, смерти и — попала в цель.

Лина возвращалась с работы через выстуженный, замерший в ожидании так и не выпавшего пока снега и грядущего Нового года город. Кое-где уже стояли первые елки, впрочем, ощущения праздника они не вызывали. Тем более у Лины.

Ее жизнь снова разделилась. И если раньше черта разграничивала счастливую жизнь, когда у нее была семья: мама, брат, жених, — и отрезок после случившейся трагедии, то теперь ее жизнь делилась еще и на период счастья с Данилой и на ту пустоту, в которой она оказалась сейчас. Осенние разноцветные листья, глаза Данилы, надежды, появившиеся друзья, человеческое тепло — все пронеслось, исчезло, и она снова вернулась в привычный холод.

За тот месяц, что она прожила без Данилы, Лина успела снять маленькую квартиру, устроиться на работу в поликлинику, нанять детектива, который когда-то уже помог ей найти Виктора, и — погрузиться в абсолютное одиночество. Она словно бы отсекла себя от жизни, закатилась в какую-то щель — теперь и не выбраться. Работа, унылые вечера в чужой квартире, и ничего больше. Ей было одиноко и в пустой квартире, и, как сейчас, в центре шумного города. Ничего не поделаешь — каждый человек одинок звериным одиночеством и в избушке на окраине леса, и в оживленной городской толпе.

Сегодня был особенно тоскливый, невыносимый вечер. Лина уже подходила к метро, чтобы поехать домой, и вдруг ее резануло такой тоской — как пилой по живому, что она не выдержала, развернулась и побрела на ту самую улицу, чтобы посмотреть на любимые окна и согреться их светом.

Окна Данилы были темны. Лина вздохнула: «Милый, где ты сейчас?» Затем осторожно, чтобы не оказаться замеченной, она прошла мимо «Экипажа». В окнах кофейни отражались елочные гирлянды, на столиках внутри горели свечи.

Лина сжала душу в кулак и пошла к метро.

Данила теперь приезжал к Лёне каждые выходные. Иногда с подарками, иногда, если не успевал что-то купить — без них. Лёня радовался ему безотносительно всяких подарков. Два мужика разговаривали или молчали; им было хорошо вместе. Данила и сам не ожидал, что Лёня так быстро перестанет быть для него только связующим звеном с Линой, что он искренне привяжется к парню и будет приезжать к нему, потому что это станет важным для них обоих.

И вот однажды Лёня вдруг спросил (с такой тревогой, что было очевидно — этот вопрос его сильно беспокоит):

— А если Лина никогда не придет… Ты все равно будешь ко мне приходить?

В Лёниных глазах была и боль, и растерянность, и страх.

Данила обнял его:

— Я буду приходить, Лёня. В любом случае.

И все-таки что-то в этой обступившей ее темноте теплилось огоньком, не давало Лине окончательно замерзнуть: любовь к фотографу в старой куртке, мысли о кофейне, где тепло даже в самую скотскую погоду, и воспоминания о мальчике, которому она все-таки чуть-чуть в свое время помогла. Правда, мысли о Лёне были неразрывно связаны и с чувством вины перед ним. «Ты в ответе за тех, кого…» — это была заповедь ее мамы (и Лина прекрасно эту заповедь усвоила). В ответе, да. И, конечно, она перед этим парнем кругом виновата — приручила его к себе, привязалась сама (да что там — полюбила-проросла, будто они были тысячу раз родными), а потом ушла, оставила одного в его абсолютном сиротстве.

Она часто думала о Лёне, и чувство вины перед ним, мысли о том, как ему живется в детском доме, не давали ей покоя.

Однажды, в середине декабря, ей приснился Павлик в его шестилетнем-семилетнем возрасте — он улыбался, что-то ей оживленно рассказывал, куда-то звал, а когда она пошла за ним (Павлик, не уходи, я за тобой не поспеваю!), на середине пути он обернулся, и Лина увидела, что это не Павлик, а Лёня.

Проснувшись, она решила найти Лёню и хотя бы просто передать ему подарок на Новый год. Не тревожить его, не давать пустых обещаний, а подарить что-то через воспитателя и уйти. «Ну что там им подарят от социального Деда Мороза — одинаковые подарки для всех? Пусть у Лёньки будет свой собственный Дед Мороз».

Она нашла для него игрушечную железную дорогу (Лёня как-то сказал, что мечтает иметь такую) и другие игрушки, которые могли понравиться мальчику этого возраста, подписала открытку и вложила ее в коробку с игрушками. «С Новым годом, Лёня! Пусть у тебя все будет хорошо! Люблю тебя. Лина».

В детском доме она передала коробку дежурному сотруднику и вышла на улицу.

Она стояла, прислонившись к решетке небольшого сада, расположенного на территории детского дома. Вроде бы сделала, что хотела, можно уходить, теперь должно полегчать; однако легче ей не стало. Напротив, чувство вины взыграло с удвоенной силой: «Откупиться пришла? Конечно, сунуть подарок и уйти — так же проще всего…» И в этот момент пустой садик огласился детскими криками — детей вывели на прогулку. Лина, спрятавшись за колонну, искала Лёню глазами. Нашла… Сердце упало.

Все дети его группы держались вместе, а Лёня был как-то особняком от всех. Он сидел на скамейке один — насупленный, серьезный — маленький мужичок. Шапка съехала набок, ни шарфа, ни варежек. «Замерзнешь ведь, — охнула Лина. — Почему горло голое?» Она едва сдержалась, чтобы не крикнуть ему: «Лёня, Лёнька, я здесь».

Потом воспитательница собрала детей, и они вернулись в здание. Лина коснулась лбом ледяной решетки сада и смахнула слезы.

Надо было что-то решать. Сейчас или никогда. Как говорит Данила: в жизни каждого человека однажды наступает решающий момент.