Еще одна чашка кофе

КНИГА 2. ЧАСТЬ 3. ГЛАВА 11

ЧАСТЬ 3

АНГЕЛЫ ПЕТЕРБУРГА

ГЛАВА 11

СОЛНЕЧНЫЙ ВЕТЕР

Снежные письма падали на землю, и каждая из трех женщин, сидящих в поздний час в кофейне, воспринимала эти серебряные послания по-своему.

Лина смотрела на окна дома напротив, где ее ждал Данила, и думала о своих потерях, о том трагическом пути, который ей пришлось пройти, прежде чем для нее зажегся свет в этих окнах. И если она что-то поняла в собственной истории и в только что услышанной истории из глубокого прошлого, так это то, что трагедии, с которыми нельзя смириться, можно только пережить, яростно или смиренно — перестрадать их. По-другому — не получится. А еще Лина думала о том, как важно успеть в этой коротенькой, иногда сжимающейся до одного мига жизни успеть сделать что-то по-настоящему важное, и она уже знала, что сделает завтра.

А девочка Теона, наматывая на палец непослушные кудри, думала о том, что эта петербургская история застряла в ее душе, как заноза — теперь никогда не вытащить, да и не надо! — и что ей почти удалось пробраться в прошлое по каким-то таинственным ступенькам; еще немного, и можно было бы добраться и до семнадцатого века, до незнакомки на картине.

Галерея женщин, развернутая во времени — Ольга, Ксения, Таня, Мария. На самом деле, конечно, одна героиня — вечная невеста, вечная женственность и та самая слабость, и нежность, что сильнее любой силы, та, что извечно спасает этот мужской мир, дарит утешение, исцеляет. Как на картине. Как в том нехитром, на раз придуманном, маленьком спектакле с куклами. Как в жизни.

А еще только теперь (да кто там в двадцать лет вообще об этом думает?!) Теона стала задумываться о времени, о том, что время — зверь хитрый, и ничего-то про него доподлинно не известно, и что, может, зря мы воспринимаем его как некий линейный, неразрывный процесс, потому что оно может течь линейно, как река, а может, пойти себе пунктирчиком — замедляясь, замирая, пульсируя, — может сжиматься, или расширяться, или вообще взбунтоваться: отменить все порядки и всю вашу науку физику. И не только прошлое с настоящим меняют и определяют будущее, но и в настоящем можно изменить прошлое. Ну, например, оправдать человека, пусть даже этой женщины давно нет на свете. И выходит, что из прошлого можно через сто с лишним лет спасти какого-то Лешку Белкина, положив этому балбесу в карман старое зеркальце. Странно же, странно…

Этот узвар Мананы такой крепкий, крепче вина, и то ли от него, то ли от этих тщетных попыток разобраться во временных лабиринтах так кружится голова. А она пока так мало знает о жизни, и вообще ей только двадцать лет… Впрочем, что-то Теоне подсказывало, что понять временные хитросплетения, она не сможет и потом, когда ее курчавые темные волосы покроет серебро.

А Мария смотрела на задумавшуюся Теону и думала, почему картина лежала в тайнике столько лет, словно дожидаясь, чтобы нашла ее именно эта девочка? Ей вспомнилось, как бабушка Таня говорила о том, что из мира никуда ничего не девается: «Если что-то было, Маруся, оно и пребудет вечно». Бабушка, прожившая долгую трудную жизнь, знала, о чем говорит.

Мария вздохнула: какой удивительный круг совершила судьба, приведя меня к тому самому дому, к встрече с этой смешной, славной девочкой, сумевшей какой-то волшебной силой, как открывашкой, открыть сосуд с этими старыми историями. И в результате привела меня к началу всех начал, к тем окнам, к этой картине и старому письму.

В июне сорок пятого года санинструктор Татьяна Свешникова вернулась с фронта в родной город, где ее никто не ждал. И если для всех война закончилась, то для Тани — нет. И дело было даже не в подорванном здоровье (на фронте Таня была контужена и получила тяжелое ранение, последствия которого сказывались всю жизнь), а в той контузии души, накрывшей Таню после возвращения в опустевшую квартиру, в осознании своего непоправимого несчастья, в понимании, что родителей больше нет, нет, и ты теперь одна.

Музыки для тебя тоже больше нет — она закончилась в день, когда ты узнала о смерти родителей. Первое время Танина душа кричала, билась, а потом онемела на долгие годы.

Вскоре после войны к Тане пришел паренек, почти мальчишка, Василий Белкин, и рассказал, что он воевал под Ленинградом вместе с ее отцом («дядя Коля был мне вместо бати!»). От Васи Таня узнала подробности героической смерти отца, погибшего в феврале сорок второго года. Василий также рассказал Тане, что незадолго до смерти, в начале февраля, Николай еще раз побывал в Ленинграде (его командировали в город с заданием, на одну ночь), но жену он уже не застал.

С Васиных слов, «дядя Коля отчаянно горевал о смерти жены» и хотел написать письмо дочери, чтобы сообщить ей что-то важное, однако, видимо, так и не успел. Во всяком случае, до Тани это письмо не дошло, и о смерти мамы, а позже о смерти отца она узнала уже от чужих людей. Но если письмо отца она по каким-то причинам не получила, то письмо матери, написанное Ксенией в январе сорок второго года, оказавшееся во всех смыслах прощальным, черной птицей прилетело к Тане весной сорок третьего.

В этом письме, помимо трогательных, на разрыв души, слов и материнских напутствий, Ксения просила Таню позаботиться о некой Верочке, дочери ее давней знакомой Таты Щербатовой. Ксения написала, что Тата отправила маленькую дочь в эвакуацию на Урал и перед смертью, заставила Ксению поклясться, что та разыщет девочку. Ксения просила Таню, по возможности, отследить судьбу Веры Щербатовой.

Таня нашла семилетнюю Веру на Урале, в одном из детских домов.

Верочка — огромные испуганные глаза в половину бледного лица, не ребенка, а много повидавшего и уставшего от жизни человека. Как и Таня, Вера теперь была сирота, все ее родные погибли.

Таня обняла Веру: «Давай держаться вместе. Поедешь со мной?»

Вера уставилась на Таню — тоже решающий момент — и решила свою судьбу. Поеду.

Таня удочерила ребенка, и они с Верой вернулись в Ленинград. Жили вдвоем — кроме них, ни из Щербатовых, ни из Свешниковых, никого не осталось.

В надежде на то, что, может быть, остался кто-то из Ларичевых, Таня попыталась найти родных по материнской линии. Она помнила, как в детстве однажды нашла на даче в Павловске старый блокнот с рисунками, на одном из которых были изображены две девочки, сидящие на крыльце дома. Над домом, над лесом, над девочками крутились золотые вихри, а внизу рисунка детскими, нестройными буквами, с ошибками, было написано: «Оля, Ксюта, и солничный ветир». Таня понесла рисунок маме, а та почему-то заплакала. Вот так Таня узнала, что есть у нее какая-то тетя Оля, которая живет далеко, и что если заговорить о ней при родителях, папа нахмурится, а у мамы будет очень грустное лицо. После войны Таня пыталась узнать что-нибудь об этой своей родственнице, да так и не смогла.

Вся их семья была — Таня и Вера. Можно сказать, что они-то друг друга и вытянули. Спасая Веру, Таня спаслась сама; cпастись вообще можно только так — спасая другого (санинструктор Татьяна Свешникова, вытащившая на фронте с поля боя не одного солдата, это знала).

На долгие годы, да что там — навсегда! — Вера стала ее утешением.

По вечерам, возвращаясь с работы, Таня поднимала глаза и видела в окне дочь, которая ждала ее, простаивая у окна. Увидев своего большеглазого хрупкого ангела, Таня через три ступеньки бежала вверх: «Верочка, ну как ты здесь, ты не голодная?»

В первый послевоенный год Вера пошла в первый класс, а Таня — учиться в медицинский институт (стать врачом она решила сразу после фронта).

Однажды бывшая Танина преподаватель из консерватории, посетовала Тане на то, что та оставила музыку. «А ведь ты могла стать большим музыкантом!» Таня в ответ пожала плечами — может, и могла, да вот не стала. Моя музыка закончилась, так бывает. Да и фортепиано у них с Верой долгое время не было, для таких кочевников, как Таня с дочерью, инструмент был непозволительной роскошью.

Мысли о том, чтобы уехать из Ленинграда, стали возникать у нее незадолго до окончания института. Жить в городе, где все напоминало о прошлом и о трагических потерях, было трудно; вот здесь школа, в которую ты ходила (половина твоего класса погибла в войну), вот консерватория, которую ты так и не закончила, в этом саду вы когда-то гуляли с Олегом.

«Без Ленинграда не могу, но и в нем не могу!» — как-то призналась себе Таня. Конечно, Ленинград оставался любимым городом, и все-таки ей хотелось куда-то уехать и попробовать начать все сначала. Поэтому, когда после получения диплома ей предложили поехать на Север — работать в одной из больниц, она с радостью согласилась.

…Несколько лет Таня с дочерью жили в северном поселке на границе с Норвегией (северное сияние было для Веры привычным аттракционом, вроде огней на елке), потом судьба забросила их в Красноярский край, позже на Урал.

«Вроде бы только привыкнешь, прорастешь корнями в землю, а тебя каким-то солнечным ветром подхватит и понесет по всему свету, — смеялась Таня, — мы с тобой, Вера, странники!»

Приграничный поселок, Красноярский край, Иркутск, зимы-весны, жизнь оказалась долгой. Вера училась, Таня работала. В сорок лет хирург высочайшего класса Татьяна Свешникова стала главным врачом городской больницы в северном городке, где они с Верой, наконец, осели. Таню давно называли Татьяной Николаевной, коллеги ее ценили, пациенты любили, она полностью реализовалась в выбранной профессии и не сожалела о том, что отказалась когда-то от музыки, от Ленинграда, от той, другой судьбы, круто ее изменив.

А вот замуж Татьяна Николаевна так и не вышла и личную жизнь не устроила. Она знала, что из-за фронтового ранения и перегрузок на фронте, биологических детей у нее не будет. А что до какого-то пресловутого женского счастья, так на свете есть вещи и поважнее счастья; все ее время отнимали приемная дочь, работа, учеба (даже став уважаемым доктором, позже заведующей хирургическим отделением и главным врачом больницы, она все время училась). Но главная причина, по которой ее личная жизнь не сложилась, заключалась в том, что она так и не забыла мальчика Олега, навсегда оставшегося на войне.

Таня осталась незамужней, но одинокой она себя не чувствовала — рядом была Вера, коллеги, пациенты.

Когда семнадцатилетняя Вера после окончания школы выбрала для себя профессию переводчика и уехала в Ленинград учиться, Таня окончательно ушла в работу.

Недели и месяцы слагались во временные соты лет, и вот как-то утром Таня взглянула на себя в зеркало и замерла: а виски-то посеребрило метелью! Совсем ты постарела, Татьяна Николаевна.

И снова жизнь неслась, летела: маленькие достижения, большие победы, мелкие огорчения и огромная, запрятанная на дне души печаль, о которой Таня запрещала себе думать.

Вера закончила институт, стала востребованным переводчиком зарубежных книг, вышла замуж и жила в Ленинграде. Она часто писала матери, просила ее переехать к ней, но Таня, хотя и скучала по дочери, вернуться в родной город пока не решалась.

И вот как-то под Новый год, в конце шестидесятых, она получила от Веры из Ленинграда письмо с новогодней открыткой. Вера сообщила, что они с мужем ждут ребенка и что Татьяна Николаевна скоро станет бабушкой. «Надеюсь, что хотя бы теперь ты к нам приедешь!»

Таня смотрела на открытку с красногрудыми снегирями — стану бабушкой, подумать только!

Надо было что-то решать.

…В новогодний вечер доктор Татьяна Николаевна Свешникова проведала в больнице своих пациентов, поздравила коллег, сдала дежурство и отправилась домой. Спешить ей было некуда — дома ее никто не ждал. Таня пошла домой самым дальним, но любимым маршрутом — вдоль небольшой реки, впадавшей в Ангару, через лесок, обступавший их микрорайон.

От трескучего мороза щипало лицо, в уже подступающих сумерках кружил снег. Вокруг было так красиво, что несмотря на холод, Таня остановилась. За годы жизни на Севере она узнала о снеге, кажется, все: сколько оттенков имеет снег и чем поземка отличается от бурана и вьюги. Снегопады, как естественные декорации и жизненный фон, здесь на Севере, были привычным делом. Но ленинградка Татьяна Свешникова по-прежнему считала снег настоящим чудом. Вот и теперь она замерла, прислонилась к заснеженному дереву; cнег посверкивал голубыми, лиловыми искрами. В лесу было так тихо, что, казалось, можно было услышать, как снежинки на своих парашютах касаются земли.

От мороза по-прежнему кололо лицо, и какая-то острая льдинка вдруг кольнула сердце, отчего стало грустно. Таня знала, что с этим леском, спускающимся к реке, связаны печальные события; местные жители говорили, что здесь, в гражданскую войну, расстреливали белых офицеров. Она вздохнула — почему-то именно тут защемило сердце, словно это место было как-то связано с ней лично.

В лесу стремительно темнело, и надо было идти домой. Но что-то ее удерживало, еще чуть-чуть постою, еще немного снега…

В этот новогодний вечер, на стыке уходящего и наступающего года, мысли и воспоминания теснили друг друга. Тот же самый снег, что и сто лет назад, покрывал землю, вековые сосны подпирали небо, мимо, нарушив тишину, пролетела птица, и прямо над Таней зажглась в ночном небосводе зеленая звезда.

Ты прошла долгий путь, Таня. Надо было переплавить эту боль, перекалить ее в огне, перемолоть в белую, как снег, как твои виски сейчас, муку, в соль земли.

Вот тебе покой и воля. Ты их заслужила. Теперь ты можешь вернуться в родной город.

Через несколько месяцев Татьяна Николаевна вернулась в Ленинград, в свою квартиру на Фонтанке. Те же стены, то же окно с видом на тот самый мост и та же река, в которую, как говорят, нельзя войти дважды.

Вскоре после возвращения в Ленинград, в июне, она поехала на родительскую дачу в Павловск — готовить дом к возвращению Веры с новорожденным сыном из родильного дома.

Татьяна Николаевна мыла, убирала, занималась разросшимся, запущенным садом, а вечером села на крылечке дома и выпила рюмку вишневой наливки (которую так хорошо — не иначе от прабабушки переняла! — умела делать Вера).

Ну, с днем рождения, будем здоровы и великодушны!

Про свой день рождения она бы, конечно, забыла, если бы этот день не был связан с той датой…

Сад вдруг зашумел, словно бы кто-то позвал ее. Та-а-ня!

Татьяна Николаевна вздрогнула, огляделась: да нет, никого вокруг, просто ветер, просто какая-то птица пролетела. И снова стало тихо-тихо.

Над лесом занимался розовый, с золотыми отсветами закат, ветер качал макушки деревьев. Какой сегодня теплый, прекрасный день, и завтра будет хороший — самый длинный в году.

Татьяна Николаевна вздохнула: июнь, крылечко, яблони… А лет мне теперь больше, чем было тогда маме.

Рио-Рита, Рио-Рита… Стучали каблучки по веранде, и крепкая папина рука обнимала тоненькую мамину талию.

«Вертится фокстрот, на площадке танцевальной сорок первый год».

Устроившись на работу в городскую больницу, она отменила для себя старость и пенсию. Много раз Татьяна Николаевна слышала от своих пациентов фразу «Так хочется жить, доктор!», и спасала эту хрупкую, бесценную субстанцию — человеческие жизни. И хотя, бывало, уставала на операциях, да и старое, полученное на фронте ранение временами давало о себе знать, никогда, никаких жалоб мирозданию Татьяна Николаевна — истинная дочь Николая Свешникова («Таня сильная — львиная порода, в меня!») — не предъявляла, все сносила с достоинством и выдержкой истинной ленинградки.

Годы шли — снег за снегом, что-то менялось, что-то оставалось неизменным, но каждый раз приходила весна, жизнь брала свое в цветении яблонь и вишен, в гудке проплывающих по Фонтанке катеров, в детском смехе подрастающих внуков.

К радости Татьяны Николаевны, Вера оказалась счастлива в замужестве, у нее родилось трое детей: два сына и — поздняя радость — дочь Маша.

Если на маленькую Веру и даже на Вериных мальчиков, у Татьяны Николаевны зачастую не хватало столько времени, сколько бы ей хотелось им уделять, то уж младшенькой Маше досталась вся любовь бабушки.

— Глаза у Маруси — цвета Фонтанки, — улыбалась Татьяна Николаевна, глядя на свою любимицу.

Маруся — ее солнечный луч, счастье, смысл.

С Марусей Татьяна Николаевна неожиданно для себя снова стала Таней, потому что внучка любила называть ее именно так.

Ради внучки она стала меньше работать — ей хотелось полностью отдавать себя Маше.

С самого детства девочка жила с ней в квартире на Фонтанке (Вера, будучи переводчиком, часто уезжала в командировки, старшие мальчики учились в Москве); а все лето Таня с внучкой проводили в Павловске.

…Таня с Марусей сидят на кривенькой высоченной скамеечке (для пятилетней Маруси эта скамеечка — как лестница в небо), смотрят на раскинувшийся зеленым морем, бескрайний луг.

От ветра трава вздымается, Маруся смеется, болтает ногами.

Глядя на лицо внучки, усыпанное веснушками, на это улыбающееся сероглазое будущее, Таня улыбается про себя: так хочется жить. Хочется дожить до осенних яблок, до нового снега, до свадебной фаты выросшей Маруси.

— Таня, читай! — требует Маруся.

И Таня читает внучке вслух детскую книжку английского писателя, которую перевела на русский язык Вера.

Вот дочитали до конца, перелистнули последнюю страницу.

— Теперь расскажи мне что-нибудь! — опять просит Маруся.

И Таня рассказывает девочке про один счастливый день из своей жизни, предваряющий тот — самый длинный в году.

— Был июнь, Муся, мой день рождения, я сдавала экзамен в консерватории, а когда вышла на улицу, то увидела, что меня ждут родители, и… еще один человек.

— Какой человек? — ревниво уточняет Маруся.

— Хороший. Очень хороший, — спустя паузу отвечает Таня.

— А пусть он на дачу к нам приезжает!

На миг у Тани перехватывает горло, но она успокаивается — научилась быть сдержанной за столько-то лет.

— Может быть когда-нибудь, Маруся, он и приедет. Как знать.

Белые лодочки облаков плывут по небу. Таня думает о чем-то своем, Маруся на минуту притихла — изучает облака. Вон верблюд плывет, будто из снега слепленный, а вон большой одуванчик… Ей быстро надоедает молчать, и она опять теребит бабушку.

— Таня, спой мне песню!

Таня улыбается — она никогда никому не поет, но своей ненаглядной Марусе…

А ну-ка, песню нам пропой,

Веселый ветер, веселый ветер!

Моря и горы ты обшарил все на свете

И все на свете песенки слыхал…

Маруся радуется, подпевает и так размахивает руками, что едва не падает со скамеечки, но Таня придерживает ее сильной рукой.

— А еще есть солнечный ветер, — говорит Маруся.

Таня вздрагивает:

— А откуда ты про него знаешь?

Маруся поводит загорелым плечиком:

— Слышала где-то.

Да-да, где-то это было, гуляет по свету такая фраза, и Таня ее слышала. Какая-то девочка придумала, запустила этот солнечный ветер в жизнь.

Таня поправляет внучке панаму, достает из сумки пирожки.

— Ешь, Маруся!

В мире тихо, плывут облака, где-то в садах наливаются яблоки, над землей стоит щедрый полдень. Зелено, цветасто, благодатно. Впереди еще половина лета — это же целая жизнь!

Таня с Марусей — два мира, два друга — сидят на скамеечке, никуда не торопятся.

И долгие годы потом повзрослевшей Маше казалось, что она так и сидит с бабушкой на той скамеечке посреди луга или на крылечке их дома, и свет бабушкиной сильной, как солнце в полдень самого счастливого лета, любви, освещает всю ее жизнь.

…Ее детство прошло в квартире на Фонтанке, и Маша навсегда полюбила атмосферу старого петербургского дома с бесконечными стеллажами книг, семейными фотографиями на стенах и с той особенной патиной времени, которая угадывалась во всем, даже в выщербленных ступенях древнего и темного, похожего на пещеру, парадного.

Бабушкина квартира, вообще говоря, была странная; иногда в ней словно бы кто-то ходил, вздыхал, отражался в большом зеркале, висевшем в гостиной. И если бабушка Таня ничего такого не видела и не слышала (хирург Свешникова вообще не верила ни во что мистическое), то Маша порой замечала вещи, которым сложно было найти материалистическое объяснение. Иногда Маша замечала, что страница ее книги перевернута, распахнутое ею окно кем-то притворено, а цветы из Павловского сада, небрежно расставленные в вазе, неожиданно организовались в изящный букет, словно их коснулась чья-то умелая рука.

С годами Маша привыкла к тому, что у всех квартиры как квартиры, а у них с Таней вот такая необычная, и перестала бояться необъяснимого, тем более что этот загадочный некто, кто бы он ни был, жил себе своей тихой параллельной жизнью, никому не докучая.

Итак, большая, не без странностей квартира, зеленые просторы Павловска, а еще все театры, музеи, набережные и ангелы Петербурга — у Маши с Таней был целый мир.

Маша навсегда запомнила Танины рассказы, песни, советы, то, как каждый год в мае, они с бабушкой покупали охапку гвоздик и ехали вдвоем на Пискаревское блокадное кладбище (о войне и о блокаде Татьяна Николаевна внучке не говорила — не могла, слишком болезненная тема, но она много рассказывала Маше о своих родителях и о семье Щербатовых).

И позже, даже в самое жизненное ненастье, те воспоминания и то тепло согревали взрослую Машу.

Ей было двенадцать, когда Таня умерла.

С уходом бабушки в Машином мире вдруг образовалась дыра — никем не заменить, и с годами зияющее отсутствие Тани так никто и не заполнил.

В восьмидесятые старую квартиру на Фонтанке обменяли, чтобы обеспечить отдельным жильем выросших Машиных братьев.

Маше было жаль расставаться с любимой квартирой, в которой еще не стихли Танины шаги, с Фонтанкой, с центром города, жаль было переезжать в безликий спальный район на окраине, где все дома походили друг на друга и где не водились ни львы, ни ангелы.

Какое-то время после переезда она приезжала на Фонтанку — стояла у моста против Таниных окон, гуляла вдоль набережной, вспоминала, как, будучи маленькой, по пути в школу здоровалась вон с тем каменным львом, как пыталась расчесать ему гриву, как они с Таней любили гулять в саду Фонтанного дома, как вместе с ней ходили на каток, или то, как Таня катала ее в Павловске на санках. Маша знала, что в квартире давно живут чужие люди и все-таки всякий раз вздрагивала, когда в окнах на третьем этаже загорался свет.

Так продолжалось несколько лет, но постепенно она стала ездить на Фонтанку все реже и реже.

Взрослая жизнь подхватила ее и закружила сильным ветром.

В юности ты живешь на сумасшедших скоростях, тебя бросает, бьет о все стены и крайности (порой разбивая на крутых поворотах судьбы); в эту пору настоящее переживается так остро и интенсивно, что вытесняет прошлое, каким бы прекрасным оно ни было. Бесценные воспоминания, тихо отступая перед бурным натиском настоящего и будущего, оказываются запечатаны внутри твоей души и терпеливо ждут своего часа, той поры, когда ты притормозишь с этой своей ненасытной жаждой жизни и обернешься назад.

Юная Маша отчаянно искала себя и спешила жить — училась в университете на искусствоведческом факультете, подрабатывала в музее, писала дипломную работу о истории Петербурга, а главное, уже вовсю переживала тот особенный статус «любовное настроение», в котором пребывают в этом возрасте большинство девушек.

В восемнадцать лет в гостях у друзей она встретила двадцатипятилетнего журналиста Андрея. Умный, обаятельный, сильный Андрей соответствовал представлению Маши об идеальном мужчине; ну а если чего-то в нем не хватало, так ведь любая восемнадцатилетняя девушка, пребывающая в статусе «любовного настроения», охотно дорисует все, что нужно, и легко возвысит своего избранника до идеала. Когда через полгода знакомства Андрей позвал ее замуж, Маша тут же согласилась. Она приняла и его предложение переехать вместе в Москву (Андрей убедительно объяснил Маше, что Питер слишком медленный, а Москва скоростная, там совсем другие ритмы, потоки энергии и, конечно, другие возможности, которые они оба смогут использовать для карьеры).

Когда Маша сообщила матери, что выходит замуж, Вера, переводившая в это время очередной роман, оторвалась от бумаг и растерянно посмотрела на дочь:

— Маруся, не рано ли? Прости, но во многих культурах человек в твоем возрасте еще и личностью не считался, так что, можно сказать, тебя, как самостоятельной единицы, способной принимать такие серьезные решения, пока нет! Будет разумно подождать хотя бы пару лет!

— Как это меня нет?! Я есть, мама! — перебила Веру счастливая Маша. — И я не хочу ждать! Зачем отказываться от счастья, когда оно случилось уже сейчас?!

— Ты его любишь?

— Конечно! — кивнула Маша. — И вот еще что, ма… Мы переезжаем в Москву. Андрей считает, что так будет лучше для нас обоих.

— Переубеждать, вижу, нет смысла? — вздохнула Вера. — Ну что ж… Но как же твой институт?

— Переведусь в московский вуз, не проблема!

— А как же… — Вера замолчала это кричащее, рвущееся наружу «как же мы с отцом»…

— Все будет хорошо! — успокоила Веру Маша.

Много позже Маша прочтет ту самую книгу, которую тогда переводила ее мама — роман о взрослении, о том, как время прорастает в нас, меняя наши черты, проявляя нас в полной мере, и многое поймет о себе, восемнадцатилетней, но это будет потом.

Накануне отъезда из Петербурга она с мужем гуляла по городу, и ноги сами привели ее на Фонтанку.

Мост, серая ленточка реки, чайки, старый дом и те самые окна.

— А я уезжаю, — куда-то то ли в пустоту, то ли чайкам, тихонько сказала Маша.

Ни Фонтанка, ни чайки ей не ответили и останавливать ее не стали.

Маша облокотилась на перила моста — значит, прощаемся.

Ни особенной горести, ни грусти, ну разве некоторое чувство вины за то, что она меняет этот город на другой; ну так что тут поделаешь — она же не может застыть в воспоминаниях, как жук в янтаре, у них с Андреем своя жизнь, ее надо устраивать, разгонять, куда-то ехать, чего-то добиваться.

На прощание еще раз обвести глазами реку и чуть задержаться взглядом на своих окнах (а вдруг увидишь, как Таня машет рукой из окна, как она делала это всегда, когда ты только подходила к дому?).

— Маша, идем, нам еще вещи собирать, — поторопил ее муж.

И в самом деле — пора.

Детство, чайки, Фонтанка, Питер — прощайте!