Еще одна чашка кофе

КНИГА 2. ЧАСТЬ 3. ГЛАВА 14

ГЛАВА 14

ПРОЩЕНИЕ — ПРОЩАНИЕ

Под поцелуем замирают жилка, изгиб бедра, ресницы; ни одной впадинки, выемки на теле, которую обошли поцелуями (щедрость — хорошее правило любовников).

Cнег так и шел всю ночь — неторопливый, тихий; он совсем не хотел мешать чьей-то любви.

Кровать в комнате Павла располагалась против окна, и иногда Маша смотрела в него на падающие хлопья и на картину, стоящую на широченном, похожем на стол, подоконнике. Под утро, когда снег чуть успокоился, Маша встала, подошла к окну. Из-за того, что картина была прислонена к оконной раме, создавался удивительный оптический эффект, словно бы за окном, изображенном художником, открывалось еще одно — уже в современный Петербург, в сегодняшний день; и теперь незнакомка на картине видела чуть больше — заснеженную петербургскую улицу, фонари, старый дом с модерновыми маскаронами на фасаде.

— Картина принадлежит этому городу. Мы должны поступить так, как поступили бы Ольга и Ксения, и передать ее в музей. — Маша обернулась к Павлу. — Ты поможешь мне все устроить? Правда, я передам ее с одним условием.

Павел подошел и обнял ее:

— Я знал, что ты так решишь, и считаю, что это правильно. И я, кажется, догадываюсь, о каком условии ты говоришь.

— Так мы сможем сохранить их имена и память о них, — улыбнулась Маша.

Он коснулся губами ее волос:

— Останься со мной навсегда. Пожалуйста…

Она вздохнула — ей не нужны были ни романтика, ни малиновые мелодрамы, ни обещания золотых гор, ее интересовал только один вопрос.

— Я смогу с тобой стареть?

Его поцелуй — то самое «да», просьба довериться, запечатать сомнения, прежние разочарования и выбросить их в Фонтанку.

Утром они оделись и, как супружеская пара со стажем, вместе пошли выгуливать собаку. Пройдя по заснеженной улице, они свернули на соседнюю и остановились перед кофейней.

«Экипаж» только что открылся; с улицы было видно, как Никита раскладывает свежую выпечку, готовит к запуску источник вечной энергии — кофемашину. Маша с собакой остались ждать у входа, а Павел вошел в кофейню. Увидев Павла, Никита расплылся в улыбке: сварить друзьям с утра кофе — верная примета, что день будет хорошим. Так говорил Леха Белкин, а уж он-то про кофе все знает.

Пока Никита варил «Капитана», в кофейню вошел еще один ранний посетитель. Данила с утра пораньше пришел за теплыми рогаликами и «Черным капитаном» для Лины. Поздоровавшись с Павлом, помахав Маше, Данила подхватил пакет и, утопая в снегу, помчался к своему дому (Лина сейчас проснется, и горячий кофе придется кстати!).

Павел вышел из кофейни. Маша придержала рванувшую к хозяину Бобби за поводок.

— А вы отлично смотритесь вместе! — улыбнулся Павел. — Так ты станешь ее хозяйкой?

Маша рассмеялась:

— Так ты все-таки делаешь мне предложение?

— Да, — кивнул Павел. — И если ты согласна, давай прямо сейчас за это выпьем. Наверное, в таких случаях полагается выпить шампанское или что-то изысканное, но у нас будет кофе в картонных стаканчиках из «Экипажа».

Они чокнулись стаканчиками — за нас! Чин-чин, и будем здоровы и великодушны. Все остальное уж как-нибудь устроится.

Теона вошла в квартиру, помахала Марии и Павлу из окна. Снег кружил в свете фонарей, засыпал Фонтанку белой крупой; в метели Бобби превратилась в снежную собачку — то ли рыжая, то ли белая. Павел с Марией постояли еще немного и пошли вдоль набережной. Теоне было приятно, что они уходят вместе.

Теона забралась с ногами на диван в гостиной, укуталась пледом; несмотря на поздний час и усталость, спать ей не хотелось. Зеркало, подарок Марии, она поставила на стол; там же, на столе, лежало письмо Ники и единственная фотография Ольги Ларичевой, которую Нике удалось найти в архивах.

Впервые увидев фотографию Ольги, Теона подумала, что где-то уже видела это лицо и поняла, что женщина на фотографии чем-то похожа на женщину на портрете, висевшем в гостиной. Но ведь портрет, судя по всему, принадлежал авторству современного художника, и, стало быть, вряд ли на картине могла быть изображена Ольга Ларичева, покинувшая Россию в двадцатые годы прошлого века. Откуда в квартире появился портрет, кто его нарисовал и кто на нем изображен — оставалось загадкой. И вот уж эту загадку Теона разгадать не смогла и отправила ее в доверху наполненную копилку с петербургскими тайнами (мало ли загадок, легенд и невероятных историй знал этот город?). Манана, впрочем, обмолвилась, будто прежний хозяин квартиры упоминал о том, что якобы до него здесь недолгое время жил какой-то художник, который и оставил портрет другому жильцу, при этом рассказав, что изображенная на картине женщина однажды привиделась ему во сне. Но так ли это было на самом деле, или художник, по слухам, имевший обыкновение стимулировать творческий процесс алкоголем, попросту перебрал с источником вдохновения (и то сказать — в условиях петербургского климата, да под водку, и не такое почудится!), — никто уже не узнает. Теона вопросительно посмотрела на портрет дамы, висевший на стене — незнакомка по-прежнему была загадочна, но теперь не казалась такой строгой. Если раньше ее взгляд казался Теоне испытующим и надменным: еще посмотрим, барышня, как мы с вами уживемся! то теперь в ее взгляде было какое-то новое выражение, может быть, теплота?

Теоне очень хотелось прямо сейчас позвонить Белкину в больницу, чтобы рассказать о сегодняшних событиях, но звонить было поздно, Леша под больничным одеялом наверняка досматривал сто пятидесятый сон.

Тихая ночь висела над городом, за окном все белело от снега.

Надо бы поспать, отдохнуть. Теона выключила свет, положила голову на подушку. Она стала проваливаться в сонную дрему, но вскоре очнулась от резкого звука. Ветер так сильно ударил в оконную раму, что неплотно прикрытая форточка с шумом приоткрылась; ворвавшийся в комнату ветер подхватил лежащую на столе фотографию.

Теона вскочила, кинулась поднимать фотографию, и в который раз ее глаза задержались на лице Ольги. Удивительно красивое, выразительное лицо этой женщины, вероятно, всегда притягивало многочисленные взгляды — тут ангелы потрудились, изящной кистью кропотливо выписывали по белому фарфору кожи тончайшие черты женщины из разряда лихих красавиц, что рождаются и другим, и себе на погибель. Но лицо Ольги привлекало не только красотой, в нем была какая-то загадка, и грусть, словно эта женщина знала о том, что когда-нибудь печаль станет ее сестрой.

Теона бережно положила фотографию Ольги на стол и вдруг заметила, что в стоявшем рядом серебряном зеркале отразилась и промелькнула тень.

Нет, Теона не испугалась, не отвела глаз, а посмотрела в зеркало и — на один легчайший миг — встретилась с кем-то глазами, увидела чью-то улыбку. В ту же секунду старое зеркало вновь покрылось туманом — патиной времени, и Зазеркалье закрылось.

Что-то подсказало Теоне, что нужно подойти к окну. Выглянув в белую ночь, она увидела на набережной против моста женскую тень. Незнакомка обернулась — из-за снега лица не различить — помахала Теоне рукой и пропала в метели, теперь уже ушла навсегда

Теона зажгла лампу; в комнате было тихо, в воздухе чуть горчил знакомый запах гвоздики.

Она подошла к столику, на котором сидели ее куклы и улыбнулась: ну, конечно, их опять поменяли местами, и шляпку Нино кто-то поправил на другой манер (а так действительно выглядит лучше!); словно бы какая-то нежная рука коснулась этих кукол на прощание, в последний раз.

Теона погасила лампу и провалилась в глубокий сон.

Утром, когда Теона проснулась, первым, что она увидела, был все тот же снегопад за окнами, а первым, о чем она подумала, стало желание вписать в этот снежный, белый, как пустая страница, день, что-то важное. Прошлой ночью Мария сказала фразу, запавшую Теоне глубоко в душу. Мария сказала, что если человек умер, но на земле остаются люди, которые за него просят, значит, ничто не потеряно, и для него все еще можно исправить.

Наскоро собравшись, Теона вышла из дома.

Еще вчера город был другим — истомившимся в ожидании зимы, бесснежным и неприкаянным, и вот в одну ночь он переменился: словно некий волшебник, который любил красить так же, как любила это занятие девочка Теона, огромной кистью выкрасил серебром улицы, набережные, площади и маленькой, самой изящной и тоненькой кисточкой выбелил скульптуру ангела на крыше соседнего дома.

Выйдя из дома в это утро, Теона попала в зиму. Снегу всем горожанам было по пояс, а маленькой Теоне — по горлышко, того и гляди накроет с головой. А снегопад и не думал стихать, словно бы на Крайнем Севере что-то сломалось, и северяне решили открыть в Петербурге свой филиал. Колючий снег колол лицо, глаза, и Теона плотнее обернула шарф вокруг шеи.

Прошлое лето, Павловск с его зноем, цветами, казались теперь чем-то невероятным. То лето скрылось где-то в парках, махнуло зеленым хвостом.

А ведь, казалось, еще совсем недавно они с Лешей дурачились на смешной лавочке, летели на велосипедах по парковым дорожкам, запускали воздушный фонарик, не верили дуре-кукушке, провожали это счастливейшее (ну признайся себе, Тея!) лето.

От июля до первой зимней метели случилось столько событий и переживаний — хватит на целую жизнь. И как только Теона вспомнила о Леше, на ее раскрасневшемся от мороза лице загорелась улыбка. Она шла и всем улыбалась, а старые дома здоровались с ней: «Привет, девушка! Вот ты и стала своей».

По Фонтанке, вдоль канала Грибоедова, да свернуть на Крюков канал (петербургские реки и каналы переплетены так же, как судьбы) — она дошла до Коломны. Вот Семимостье, в небе сияют купола (как же прекрасно это золото на голубом!) Никольского собора, и ни души вокруг. Наверное, вот так же сто лет назад здесь падал снег, время так же опускалось белой крупкой в реку и застывало, чтобы потом, когда-нибудь в марте обернуться весенней водой и заструиться, ускориться, разгоняя весну.

Теона вошла в собор, поставила свечу за всех, кого унес с земли солнечный ветер, и попросила даровать прощение и покой той, кто в этом так нуждался.

В соборе стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивает пламя свечей, лампад, и свет этого пламени — Истинный Свет, Свет от Света, Свет Христов, чистейший Свет надежды, веры, любви, той самой, которая всегда больше, заполнял все пространство.

Прежде чем уйти из Коломны, она еще немного постояла на мосту, посмотрела на сиротливых, нахохлившихся уток и вздохнула: а до весны-то еще ох как долго!

Да, по какому-то небесному радио сегодня передали, что ожидается долгая — на целую вечность — зима и что этот белый от снега канал, как и Нева с Фонтанкой, скоро схватится льдом. И все, кто стал «своими» в этом городе, знали, что надо будет расталкивать льды, растапливать город своим теплом, чтобы дожить до весны.

Спустившись с моста, Теона подошла к дому Леши, взглянула на его окна и с мгновенно подступившей нежностью призналась то ли Белкину, то ли себе самой: «Лешка, как мне тебя не хватает!»

Наперегонки с метелью Теона побежала к Леше в больницу.

Проснувшись утром, Лина увидела, что Данилы нет, и почувствовала детский, животный ужас. Она набросила на себя рубашку Данилы, подскочила к окну и распахнула шторы. На миг ее ослепило белым светом, а потом она увидела, что у «Экипажа» стоит Мария, а рядом с ней играет в снегу радостная Бобби. И сразу от сердца отлегло — разве может быть что-то плохое, когда идет снег, твои друзья гуляют с собакой, в кофейне варят кофе и когда ты теперь так счастлива?

В тот же миг она увидела выходящего из «Экипажа» Данилу.

Лина загадала, что если сейчас Данила скажет, то — самое главное — у них все будет хорошо, окончательно, бесповоротно, и никто никогда отменить это не сможет.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Данила.

— Ты почему без шарфа? — тихо спросила Лина. — На улице такой снег, простынешь…

— Да я вышел всего на пять минут, вот кофе принес. Будем завтракать?

Лина смотрела на него — ждала…

— Давай после завтрака поедем оформлять документы на Лёньку? — предложил Данила.

Лина улыбнулась: что загадала — сбылось. Она подошла и уткнулась лицом в его старую куртку.

Данила не понял серьезности момента, потряс пакетом:

— Твои любимые рогалики еще горячие, а кофе остывает. Ты пей прямо сейчас!

Нет, Теона была неправа, предположив, что Леша в эту ночь досыпает свой сладкий сто пятидесятый сон; ему совсем не спалось. Он бродил по больничному коридору неприкаянным призраком — то застынет у одного окна, то прилипнет к другому.

—Ух ты, снежище какой! — бормотал Леша. — Ну дела!

На самом деле он, конечно, отчаянно тосковал в своем больничном заключении, и чувствовал себя здесь как заброшенный на необитаемый остров Робинзон Крузо. Только у Робинзона на острове были другие климатические условия, а Лешин остров оказался северным — вон как метет!

Его главной болью, что болела внутри куда больше, чем заживающее ранение, были теперь переживания о Теоне. Он все время думал, как она, чем сейчас занята, что там еще взбредет в ее бедовую голову; беспокоился, не забудет ли она его за это время или, того хуже, не соберется ли вернуться в эту свою Грузию. Мысль о том, что Теона действительно может напялить свой красный берет, сесть в самолет — и поминай как звали, приводила его в ужас. Потому что если она уедет, он навсегда, на всю жизнь, слышишь, Тея, останется на этом холодном, как собачий нос, Робинзоновом острове.

Леша так разволновался, что запнулся в коридоре о хозяйственную тележку и уронил стоявшую на ней железную кастрюлю на пол.

Привлеченная диким грохотом, разбудившим все отделение, из процедурного кабинета выглянула сонная медсестра и проворчала:

— Белкин, иди спать. Шляешься тут, как тень отца Гамлета, пугаешь других больных. Не спится тебе — сейчас укол сонного поставлю.

Леша обреченно побрел в палату.

Он еще долго ворочался на кровати и уснул только под утро. И приснился ему прекрасный, лучше не бывает, сон: будто бы он стоит за своей стойкой в «Экипаже», а кофеварка у него огромная — величиной с корабль! И вот он варит-варит кофе, кофейная река вытекает на улицу, по ней на лодках плывут люди, а река эта впадает в Фонтанку, ну чудеса!

— Белкин, как вы себя чувствуете? — раздалось вдруг с соседней лодки.

Леша блаженно улыбнулся и сказал:

— Хорошо-о-о…

Последнее «о-о-о» он прохрипел, просыпаясь.

Открыв глаза, Леша увидел склонившегося над ним лечащего врача. Мгновенно включившись в реальность и вновь почувствовав себя заброшенным Робинзоном, Леша схватил доктора за руку и жарко зашептал:

— Пожалуйста, выпишите меня, я вас очень прошу, мне, правда, надо!

— Возможно, через пару дней мы вернемся к этому разговору, — пообещал доктор.

— Мне надо сейчас, — взмолился Леша, — понимаете, там без меня все может сломаться! «Экипаж» к праздникам не подготовят, а главное, она может уехать!

— Да кто «она»? — не понял доктор.

— Да есть там одна, дурная, — отмахнулся Леша, — выпишите, а?

Белкин, не мигая, смотрел на врача, словно бы речь сейчас шла о его жизни и смерти — так осужденный просит о пощаде.

Врач нахмурился:

— Завтра сделаем контрольный рентген, посмотрим кровь, и если все будет нормально, то через пару дней…

Леша схватился за голову — еще ждать, сколько можно ждать!

Обход закончился, в отделении воцарилась обычная смертная скука.

Леша глянул на себя в зеркало — рожа, которую он там встретил, наверное, ни у кого не вызывала желания общаться с ее обладателем. Видок у него сейчас, конечно, закачаешься — худой, небритый, всклокоченный. Неужели когда-то он старался быть модным, отчаянно следил за собой? А, плевать, на свете есть вещи и поважнее внешности и прикида.

Леша подошел к окну, поглядел на белый (в прямом смысле, белый от снега) свет с такой тоской, словно бы он смотрел на волю из-за решетки.

Мне нужно на волю — много дел, понимаете, у меня там много дел. Мне надо увидеть Тею и… покончить, наконец, с этим детским садом. Хватит подтрунивать над ней, скрывать любовь за иронией и шуточками из страха быть отвергнутым, ненужным, из страха услышать ее презрительный смех. Надо просто сказать ей, как сильно он ее любит, как она ему дорога, не сомневаясь и не боясь.

Он взял в руки телефон, чтобы позвонить Теоне прямо сейчас, но тот разрядился, да и не говорят такие вещи по телефону. Леша вдруг рассердился сам на себя.

— Да ну к хренам собачьим! — выпалил он излюбленную фразу деда Василия Белкина, а потом кинул в рюкзак разрядившийся телефон, блокнот с оленями и кофейный справочник.

Я домой, домой!

На прощание он нацарапал записку, в которой написал, что добровольно уходит из больницы, отказываясь от лечения, и что лечащий доктор ни в чем не виноват. Леша оставил записку на посту медсестры, спустился вниз, проскользнул мимо сердитой старушки в приемном покое, взглянувшей на него с подозрением, и сбежал из больницы.

Выйдя за больничную ограду, он с наслаждением втянул морозный воздух. Какое же это счастье — выйти на свободу, задышать полной грудью: я живой, живой! и зачерпнуть снег в ладони, протереть им горячее лицо, остудить.

А теперь можно идти домой. И Леша пошел в «Экипаж».