Еще одна чашка кофе

КНИГА 1. ЧАСТЬ 3. ГЛАВА 20

ГЛАВА 20

ЕСЛИ БЫ НЕ ТЫ

Она долго уговаривала пустить ее в кабинет заведующей. Потом долго и горячо упрашивала заведующую детским домом дать ей возможность встретиться с Леней. «Мне нужно его увидеть, очень нужно».

— А вы вообще ему кто? — вздохнула эта пожилая, много повидавшая женщина.

— А я вообще ему… буду мать. Я хочу усыновить Лёню, — сказала Лина и вдруг успокоилась, как человек, принявший решение. — Я все соберу, сделаю, что будет нужно — документы, справки, что угодно. А пока можно я просто увижу его? Мне надо сказать ему, чтобы он продержался, пока я все подготовлю. Пожалуйста, дайте мне с ним поговорить.

Лина смотрела на Лёню, Лёня, не мигая, на нее. Потом он отвернулся от нее и полез в карман, словно бы у него были дела и поважнее.

— Ты забыл меня, Лёнька? Ты мне не рад? — сникла Лина.

— Я сейчас, мне надо, — забормотал Лёня. — Ничего я не забыл.

В этот миг ему ответили на звонок, и Лёня отчаянно закричал в трубку:

— Она пришла!

… — А ты кому звонил? — не выдержала Лина.

Сердце билось — и хочется поверить в чудо, и боязно: а бывают ли такие чудеса?

— Твоему другу, — ответил Лёня. — Знаешь, он теперь и мой друг.

А может, все-таки бывают?

— Извини, — Лёня взял ее за руку, — но Данила просил тебя задержать до его приезда.

В этот миг в актовый зал, где расположились Лина с Лёней, вошла сотрудница детского дома и вручила Лёне Линин подарок.

Лёня вопросительно взглянул на Лину.

— Это я на всякий случай передала, вдруг бы мы не встретились, — виновато пояснила Лина. — Там подарок, который ты хотел!

— Потом посмотрю, — сказал Лёня, крепче сжав ее руку.

— Я не уйду, — заверила Лина. — Больше не уйду. Обещаю. Давай-ка вместе собирать дорогу!

Они оба сели на пол и начали собирать этот игрушечный мир — станции, рельсы, поезда. Лёня соединял предметы увлеченно и с восторгом, как человек прикоснувшийся к мечте, Лина ему помогала.

Вскоре дверь в зал приоткрылась, и кто-то вошел. Удивительно, но после звонка Лёни Данила приехал так быстро, словно примчался сюда не на своем джипе, а на таком вот поезде или вообще прилетел на вертолете.

Лина не обернулась, услышав его шаги, но разволновалась — до дрожи в руках, настолько, что никак не могла соединить вагончики.

Данила молча сел на ковер рядом с ними, взял у Лины голубые, как из сказки, вагоны, в которых только за счастьем ездить, и помог ей их прицепить друг к другу. Дорога заработала — станции загорались огнями, мчались поезда.

— А я в детстве тоже такую хотел, — спокойно, будто они расстались сегодня утром, сказал Данила.

Лина с облегчением выдохнула — она боялась его первой фразы, да и сама боялась сфальшивить, сказать что-то не то; выяснения отношений и напыщенной мелодрамы она бы сейчас не вынесла. А так вот правильно — ничего не выясняем, просто едем дальше, в новом вагоне до новой станции. В новую жизнь.

Но когда поезд поехал по тридесятому кругу, всем, даже маленькому Лёне, стало ясно, что нужно все же решать, кто с кем в этом новом вагоне и куда поедет и какой будет их новая жизнь. Однако же говорить об этом вслух было не обязательно, может, даже вернее было об этом просто подумать в сосредоточенной тишине. И вот так двое взрослых людей молчали и смотрели друг на друга. А притихший Лёня, забыв про железную дорогу, казалось, чего-то ждал.

В зал заглянула заведующая и тут же осторожно прикрыла дверь: что ж, бывает так, что людям надо долго и серьезно помолчать обо всем на свете, зачем же им мешать?

Молчание, в котором рождались важные решения. И вроде ничего сказано не было, а в итоге — все решено.

Данила подытожил за всех эти странные переговоры и по-мужски, в двух словах, обозначил каждому дальнейшее направление судьбы.

— Значит, так. Ты, Лина, сейчас едешь со мной. — Данила повернулся к Лёне. — А ты, Лёнька, пока останешься здесь. Но обещаю, что Новый год ты встретишь дома.

Внутри Лёни мгновенно загорелась лампочка радости и тут же погасла. Лёня тоскливо взглянул на коридор, по которому ему сейчас нужно было возвращаться в свою комнату.

— Обещаю, что мы заберем тебя до Нового года, — повторил Данила.

— А что мне пока делать? — вздохнул Лёня.

— Паровозы вон катай, — улыбнулся Данила. — Так, глядишь, и до конца декабря быстро доедем.

На прощание Лина обняла Лёню:

— Давай держись, мы за тобой приедем!

Когда они вдвоем с Данилой шли к его машине, Лина почувствовала Лёнин взгляд. Обернувшись, она увидела, что мальчик смотрит в окно и машет им.

Данила проследил за ее взглядом, обернулся и тоже помахал Лёне. Потом он взял Лину за руку и посадил в машину.

— Второй раз сбежать не выйдет, — Данила сел рядом с ней. — Забыл предупредить — от меня так просто не отделаешься! Сейчас заедем за твоими вещами и поедем ко мне. Да?

Лина молчала и смотрела, как бьются по стеклу автомобильные дворники.

— Хватит бегать, Лина, — сказал Данила. — Просто останься со мной. Навсегда.

Она чуть склонила голову, соглашаясь. Рыжий завиток волос упал на упрямый лоб. Данила отвел ей рыжую прядь и нежно — тыльной стороной ладони — коснулся ее лица.

Уже возвращаясь с вещами с ее съемной квартиры, у метро Данила затормозил и остановил машину.

— Я сейчас!

В окно Лина увидела, как он подошел к стоящей у метро бабуле в вязаной шапке, продававшей цветы.

Данила протянул ей деньги, и бабуля, радостно тряхнув шапкой, протянула ему букет вместе с ведром.

Он вернулся в машину и вручил Лине ведро с цветами.

— Извини, — виновато сказал Данила, — в каком-нибудь правильном любовном романе это был бы красивый букет сортовых роз, но у нас все неправильно, поэтому тебе достались чуть поникшие георгины из бабушкиного сада. Подмороженные, зато с ведром, вазы не надо!

Данила рассмеялся, и Лина вдруг тоже засмеялась. И так они смотрели друг на друга и смеялись. Ну а что — бывает, что даже дурацкое ведро, если оно появилось вовремя, может спасти сложную ситуацию. Раздался стук, за стеклом замаячила бабушкина шапка.

Данила приоткрыл дверцу, и радостная бабуля в знак благодарности за щедрое денежное вознаграждение всучила ему какую-то банку.

— У меня еще варенье есть из садовой ягоды! Сама варила. Это вам. Просто так. — Бабуля подмигнула Лине. — Хороший у тебя парень!

— Это правда, — улыбнулась Лина. — Хороший!

Та комната, куда Лине так хотелось вернуться, и то самое (на мир она теперь хотела смотреть только из него) окно. И плед лежит на диване, там, где она его оставила. Если бы Лина могла заподозрить высоченного серьезного Данилу в излишней сентиментальности, она бы, пожалуй, подумала, что он… Она вопросительно взглянула на Данилу.

— А я спал с твоим пледом, — признался Данила, — ну… он просто очень теплый.

Лина улыбнулась — понятно.

Данила молчал и смотрел, как она раскладывает свои вещи. И когда Данила видел, как ее немногочисленные вещи расставляются по квартире (флакон крышесносных духов и тюбик красной помады приземлились на полочку, черная кружевная сорочка замерла на крючке, книга стихов раскрылась на самой важной странице на прикроватном столике) он успокаивался, словно бы его разбитый мир сейчас возрождался, и это не вещи, а что-то более важное складывалось, вставало на свои места.

А когда Лина подошла к окну, и он увидел ее силуэт на фоне вечернего города, все окончательно сложилось. Его ангел вернулся.

Но оставалось кое-что, что все же торчало зазубриной даже в этой идеальной сложившейся картине — вот только здесь еще чуть-чуть подправить и тогда все будет хорошо.

— Ты все вещи разобрала? — Спустя паузу Данила добавил. — Пожалуйста, отдай мне пистолет! И давай уже перестанем забирать его друг у друга по кругу.

Лина замерла, потом достала со дна чемодана пистолет и отдала Даниле.

— Отлично, — кивнул Данила. — Следующий вопрос. Нам надо оформить документы на Лёньку. Надеюсь, ты понимаешь, что, учитывая это обстоятельство, я должен на тебе жениться? Потому что парня скорее отдадут в полную семью.

— Ты так своеобразно делаешь мне предложение? — усмехнулась Лина, забираясь на свой любимый подоконник.

— Я не мастак говорить красивые фразы, тебе со мной не повезло, — Данила подошел к ней вплотную, — да и опыта нет, понимаешь, я никому еще не делал предложения выйти за меня замуж. Ну так что? Ты согласна? Молчишь? Ладно, ничего не говори сейчас, подумай.

Он взял ее на руки, поносил по комнате, как ребенка, потом бережно, как хрустальную вазу, посадил на диван и сел рядом с ней.

— Лина, я нашел его, — сказал Данила. — Хочешь поговорим об этом…

По лицу Лины пробежала тень, но она покачала головой:

— Нет. Не хочу.

Как говорила ее мама: «Бог дает человеку силы только на один день». Поговорим о плохом завтра, а сейчас пусть будет только хорошее, которого мы оба так долго ждали. Сейчас она хотела одного — согреться и согреть, а все остальное пусть подождет.

Губами к губам, сердце к сердцу, и любить, как будто эта ночь последняя на земле.

Данила спал, а к ней сон никак не шел.

Лина долго смотрела на Данилу — родной человек, которого знаешь насквозь-наизусть-навсегда; потом уткнулась в его небритую щеку, чуть поросшую рыжеватой щетиной. На подоконнике горела свеча, и тепла от нее было как от целого костра — можно было согреться за все прошлые студеные годы. Лина осторожно встала, подошла к окну. Интересно, а может быть окно какой-то малой Родиной? Но вот у нее случилось именно так. Ее центр мира — это окно и оконное перекрестье с видом на старый переулок в сердце странного города и на любимую кофейню.

Уже под утро ей приснился сон, в котором она вот так же смотрела из окна Данилы на улицу и вдруг увидела внизу маму с Павликом. Мама в этом сне была совсем молодая (в сегодняшнем возрасте самой Лины), в своем любимом платье, а Павлик выглядел взрослым, как в свое последнее лето. Они шли по улице, разговаривали о чем-то.

— Подождите! Не уходите! — крикнула им Лина.

Ее родные остановились. Мама с Павликом стояли под окном, смотрели на Лину, и ей очень хотелось туда, к ним.

— Лина, будь счастливой за всех нас, — улыбнулась мама. — Просто будь самой счастливой. Это наша единственная просьба!

— Прощай, Лина, мы больше не придем! — крикнул Павлик и помахал ей.

Его последнее слово подхватил и понес по улице ветер — живи, живи… Пожалуйста, живи.

Лина проснулась, приняв это утро как первое утро своей новой жизни.

И это утро новой жизни должно было начаться с ее родившегося и окрепшего за ночь «да», с ее ответа на самый важный вопрос Данилы.

Она улыбнулась и понесла свое «да» в руках, чтобы отдать его Даниле — пусть делает с ним, что сочтет нужным, и использует так, как будет лучше для них троих.

— Эй, Данила! — Лина выглянула в коридор. — Ты где?

Отозвавшаяся тишина показалась недоброй.

Встревожившись, Лина промчалась по квартире. Данилы нигде не было.

На кухонном столе она нашла записку.

«Лина, сегодня я должен завершить начатое — поставить точку в этой истории, чтобы ты могла освободиться и забыть о ней. Сегодня все закончится, обещаю. Я скоро вернусь. Пожалуйста, никуда не уходи. Дождись меня».

Лина бросилась в комнату Данилы, рванула ящик стола — пистолета не было.

«Значит, он нашел Виктора и убил его, — мгновенно сопоставила Лина. — Это я подтолкнула Данилу к преступлению, погубила его!» Ее ненужное теперь «да» выскользнуло из рук как что-то стеклянное — хрупкое, и рассыпалось на осколки.

Она заметалась — теперь ее интересовал только один человек на свете. Это новое чувство — любви, тревоги за Данилу, страха его потерять — пересилило ненависть к врагу и жажду мести. Такой вот метод вытеснения, когда одно сильное чувство вытесняется другим, еще более сильным. Небо обрушилось, накрыв и настоящее, и будущее. Лина бросилась к окну, рванула раму и замерла. По переулку шел ее самый любимый человек. Поравнявшись с окнами, Данила поднял голову и увидел Лину. Уловив ее умоляющий взгляд, он кинулся к дверям парадной.

Лина полетела из квартиры на лестницу. Когда на лестничном пролете они встретились, Лина обхватила Данилу с таким отчаянием, как будто могла защитить любимого человека, отменить его роковой поступок.

— Что ты сделал?

— Идем, я все тебе объясню.

Он взял ее за руку и повел в квартиру.

Данила закутал Лину в плед и сел рядом с ней на диван. Ему о многом нужно было рассказать.

…В то утро, после ночи откровений Лины, Данила пообещал, что поможет ей. Он принял эту женщину со всем ее прошлым, с ее болью, грустью и горечью, с ее едва заметной пролегшей морщинкой на лбу и шрамами души.

Фотограф Суворов привык держать обещания — в тот же день он вышел на тропу войны и стал следить за своим соседом.

Почти сразу Данила понял, что Виктору есть что скрывать — к нему приходили странные люди, да и сам Виктор посещал сомнительные места.

Путем нехитрых умозаключений и слежки Данила вычислил, что Виктор занимается наркоторговлей. План родился сам собой — нужно добыть компромат на Виктора и подключить к этому делу полицию. Правда, для осуществления этого плана требовалось время и железная выдержка, но это Данилу не остановило.

У фотографа Суворова было два ценных качества, которые, собственно, и помогли ему стать блестящим фотографом — терпение и осторожность (за годы своих экспедиций Данила отточил их до бритвенной остроты). Он привык быть осторожным и терпеливым — выслеживать объекты для своих снимков и долго сидеть в засаде, если потребуется. По сути, став фотографом, он стал охотником, но не на животных (охота с убийством животных всегда казалась ему отвратительным занятием), а на уникальные кадры, яркие мгновения. Вот и теперь он как охотник начал охоту, только на этот раз на преступника.

Каждый день он выслеживал Виктора — крался за ним по пятам, подстерегал, чтобы однажды настигнуть и, заманив в ловушку, расквитаться за все. Оружием возмездия должна была стать его любимая фотокамера. Данила брал ее с собой и снимал свидетельства преступлений. Он находил идеальные точки обзора — фотографировал с чердаков, из парадных соседних домов, делал сотни снимков, фиксирующих отлаженную наркоцепочку: маршруты Виктора, его круг общения, тайники-закладки с наркотиками во дворах и на вокзалах.

За два месяца Данила проделал гигантскую работу. Правда, в какой-то момент (незадолго до исчезновения Лины) Виктор, возможно, почувствовал, что за ним следят, и тут же съехал со своей квартиры — сменил адрес, залег на дно. Тем не менее Данила нашел его и продолжил слежку.

Несколько дней назад он передал полицейским собранную им за это время информацию, и сегодня Виктора арестовали.

— Ты можешь быть уверена — он получит сполна. Собранного материала хватит, чтобы засадить его на всю жизнь. Он будет наказан не только за смерть твоих близких, но и за искалеченные судьбы других людей.

— А пистолет? — тихо спросила Лина.

— Я от него избавился. Надеюсь, что он тебе больше никогда не понадобится.

Лина коснулась волос Данилы, его небритой щеки.

— Помнишь, тогда осенью, в лесу, я рассказала, что впереди птичьей стаи всегда летит вожак и что взмах его сильных крыльев создает завихрения, которые помогают лететь другим? Так вот… Нам с Леней так нужно, чтобы ты всегда был впереди и помогал нам лететь за тобой.

— Да куда я от вас теперь денусь! — улыбнулся Данила. — А сейчас давай пить чай с бабулиным вареньем из каких-то там садовых ягод!

Пока Данила заваривал чай, Лина нашла его куртку. Она погладила рукой свою подружку-пуговицу. Заметив, что нитки ослабли и пуговица едва держится, Лина взяла иголку, нитки и пришила ее. Вот так — теперь крепко. Навсегда.

Рубиновое, ароматнейшее, вобравшее в себя солнце и радость лета варенье разложено по розеткам, а в вазе на столе стоят отогревшиеся в домашнем тепле цветы. И эти вчерашние неказистые, тронутые увяданием георгины, даже вдруг как-то приосанились, словно бы и у них тоже началась новая жизнь.

Ненадолго оставив Лину, Данила вышел в комнату и позвонил в детский дом — он хотел как можно быстрее оформить документы на усыновление и выполнить данное Лёне обещание. Закончив разговор, он

взглянул на фотографию Лины, висевшую над его рабочим столом.

На ней, среди рябин и осенних деревьев, была запечатлена красивая рыжая девушка, за спиной которой больше не было никакой тени.