Еще одна чашка кофе

КНИГА 1. ЧАСТЬ 3. ГЛАВА 15

ГЛАВА 15

ЭФФЕКТ ДОМИНО

Теона стояла посреди пустой кофейни с телефоном в руках. У нее был такой растерянный вид, что Леша испугался:

— Да что случилось?!

— Павел сказал, что под картиной нашли второй слой, а там другая картина!

Леша, не мигая, смотрел на нее зелеными, округлившимися от удивления глазами.

— Да ну? Неужели под попугаем обнаружился еще один попугай?

Теона махнула рукой: да ну тебя! и выскочила из кофейни, как ошпаренная.

— Эй, подожди, я с тобой! — Леша подхватил заранее приготовленный пакет с капкейками и помчался за своей неугомонной подругой.

Теона ракетой неслась по ночной улице, за ней с некоторым отставанием бежал Леша Белкин.

— У тебя что, портативный мотор встроен? — кричал Леша. — Тебе под хвостом перцем намазали?

Наконец они добежали до антикварной лавки, где их ждал Павел.

Обычно невозмутимый антиквар сегодня был явно взволнован.

— Ну вот что, кофевары, давайте сразу к делу! — начал Павел. — Вы даже не представляете, что вы нарыли в своей волшебной норе! Можете считать эту дыру в стене порталом в некое загадочное Зазеркалье, потому что прилетело вам оттуда настоящее чудо! В общем, давайте обо всем по порядку.

Теона застыв, смотрела на антиквара, превратившись в один немой вопрос: да что же оказалось под вторым слоем картины?! Ласковая Бобби вилась у нее в ногах, подставляла девушке свою рыжую лисью гриву, предлагая ее погладить, но Теона не замечала ничего. Она ловила каждое слово Павла.

— Собственно, я сразу почувствовал, что ваша птица может оказаться с подвохом, — продолжил Павел, — назовите это как хотите — чутье, интуиция, не важно. Кроме всего прочего, с самого начала для меня было очевидно, что холст, на котором нарисована птица — очень старый. Итак, для начала я, пользуясь теми возможностями, что у меня были, взял пробу верхнего слоя краски и определил, что на картине присутствуют два вида красок, которые относятся к совершенно разным временным периодам. И это тоже наводило на мысли, что с картиной все непросто. Поскольку для дальнейших исследований мне требовалась серьезная экспертиза, я поехал в Москву к своим друзья-реставраторам, которые помогли мне сделать рентген полотна. Под первым, или правильнее назвать его — вторым слоем краски, мы увидели другую картину. Ну а дальше нам оставалось снять поверхностный слой и добраться до подлинного. После чего мои знакомые реставраторы и искусствоведы сделали некое экспертное заключение. Все это, как вы понимаете, заняло довольно много времени, и именно поэтому я так долго ничего вам не говорил. Мне нужно было убедиться, что мы действительно имеем дело с уникальным явлением. Дело в том, что в истории живописи подобные случаи…

— Извините, там Ван Гог, да? — не вытерпел Леша.

Все, что рассказывал Павел было, конечно, интересно, но Леша Белкин не мог больше ждать, он прямо сейчас хотел узнать, что за счастливый лотерейный билет выпал им с Теей.

— Простите, понимаю ваше нетерпение. Я увлекся — о любимом деле я могу говорить часами, — спохватился Павел. — Идемте ко мне в кабинет.

В кабинете он раскрыл массивный, вмонтированный в стену сейф и достал из него картину.

— Знаете, я чувствую себя немного фокусником, — признался Павел, удерживая картину в руках, словно не желая с ней расставаться. — Обыкновенное чудо — и ваш попугай превращается в шедевр мастеров старой школы!

Он повернул картину лицом к ребятам. На небольшой, величиной с поднос картине, выполненной масляными красками, была изображена молодая женщина у открытого окна, стоявшая вполоборота к зрителю.

— Ну, знакомьтесь с нашей таинственной незнакомкой! Пока все, что мы о ней знаем, то, что наша дама очень взрослая, — улыбнулся Павел, — предполагаю, что ей больше трехсот лет.

Леша присвистнул.

— Да, молодой человек, понимаю ваше изумление, — кивнул Павел. — Признаться, я и сам порядком удивлен. Вроде столько всего перевидал на своем веку, в том числе уникальных вещей с интереснейшей историей, но такого не доводилось.

Теона рассматривала полотно, то отступая, то приближаясь, как бы вглядываясь в него.

Согласно замыслу художника, зритель не мог видеть раскрывающуюся из окна перспективу; пейзаж, явление или сцена из жизни — нечто, что видела незнакомка из своего окна, оставалось сокрытым. Главным действующим лицом картины был струящийся из окна, заливающий всю комнату свет. Этот волшебный, заполняющий пространство свет, словно бы огибал стоящую у окна женщину — пронизывал тяжелые складки ее темно-зеленого платья, рыжеватые завитки волос, ее лицо. Картина сочилась светом, источала его.

— Мастера старой школы — это магия света, — вздохнул Павел. — Какая гармония, изящество, строгость композиции — ничего лишнего! Абсолют чистоты, тишина, замершее время. Тайна и чудо.

— Так я не понял, — растерянно вставил Леша, — она действительно ценная?

Бедный Леша все никак не мог поверить в то, что картина, которую он сейчас видел перед собой, возникла как будто из ниоткуда — из прежней картины с попугаем, и смотрел на нее с недоверием, будто ожидал, что женщина сейчас исчезнет и на ее месте появится уже знакомый ему безыскусный пестрый попугай.

— Эта картина определенно относится к голландской школе, — пояснил Павел. — Она похожа на работы голландских художников семнадцатого века, но чтобы определить ее авторство, нужно провести искусствоведческую экспертизу. Это полотно, возможно, работа мастера первой величины или учеников его школы или, скажем, более поздняя копия несохранившегося полотна известного художника. Материальная ценность картины будет зависеть от ее авторства, но очевидно, что сама по себе она представляет произведение искусства. Навскидку я не могу вспомнить в истории голландской живописи ничего похожего на эту картину. Так что, если вам-нам повезет — она действительно может оказаться явлением в мире искусства. Вообще установление авторства картины — это всегда своеобразная детективная история.

— Интересно, что видит эта женщина? — Теона все продолжала вглядываться в картину. — Ведь она явно видит из окна что-то важное, да? А вон там на столе, за ней, раскрытая книга и чашка. Это тоже что-нибудь значит, правда?

— Все что-нибудь да значит, — кивнул Павел, — я давно понял, что в жизни нет ничего случайного и что даже мельчайшие детали имеют значение. А знаете что? Попробуйте поговорить с ней! Ведь почему-то именно вы ее нашли! Возможно, вам она откроет свою тайну.

— Вы серьезно? — опешил Леша.

— Совершенно, — твердо сказал Павел. — Поверьте, Алексей, любая вещь может рассказать о себе многое. Если, конечно, захочет и если найдется кому. Что касается дальнейшей судьбы этой картины — решать вам. Я советую вам атрибутировать ее и могу с этим помочь. Но потребуется привлечение более сведущих специалистов, а это значит, что о ней узнает весь искусствоведческий мир. Не избежать огласки, и вам придется объяснить, как она у вас оказалась.

— Я не понял, — Леша вновь изрек фразу, уже ставшую коронной. — А зачем кому-то понадобилось рисовать поверх нее попугая?

— Бывали случаи, когда картины зарисовывали по каким-то своим причинам, например, их хотели спрятать, и таким образом сохраняли от посторонних глаз, — предположил Павел. — Что послужило причиной в вашем случае — мы не знаем. Разгадать эту загадку, видимо, можно только узнав что-то о человеке, который спрятал ее в тайник. Как я понимаю, вы этим занимаетесь, ищете старых хозяев квартиры, где нашли клад?

— Занимаемся, ходим в архивы, — подтвердил Леша. — Я чуть не сдох в этих кипах пыльных бумаг.

— Хорошо, — кивнул Павел. — Если будет нужна помощь — обращайтесь. У меня есть кое-какие связи, попробую вам посодействовать. И вот еще что: возможно, ответы на некоторые вопросы содержатся в письме, которое я нашел в этой картине.

— В смысле? Где нашли? — переспросил Леша.

Павел усмехнулся:

— Видите ли, можно сказать, что ваш попугай оказался с двойным секретом. Дело в том, что, когда я извлек полотно из рамы, под ней оказалось письмо.

— Письмо?! — вздрогнула Теона. — Вы его прочли? А что в нем?

— Мне хватило и пары фраз, чтобы понять, что письмо личное. Углубляться в эту лирику я не стал. — Павел взял со стола пожелтевший от времени лист бумаги и протянул его Теоне. — Передаю его вам, возможно, оно вам что-то прояснит. Возьмите, потом прочтете. А сейчас давайте пить чай!

Теона с Лешей расселись за старинным столом, украшенным львиными мордами. Под столом прикорнула Бобби; собака спала, положив рыжую морду на туфельку Теоны.

Настенные часы, отмерившие не один век, показывали скорое приближение полночи. В окна заглядывала луна, рассеивая по магазинчику молочный свет. И все равно главным источником света, несмотря на луну и электрический свет, была старая картина, стоявшая на столе.

— С ней можно и лампу не включать, — улыбнулся Павел, перехватив взгляд Теоны.

Ночь плыла над Петербургом, и в самом сердце города, в удивительной лавке, где были собраны вещи со всего мира, впитавшие в себя время, прошедшие через тысячи человеческих глаз и рук, загадочная незнакомка на явившейся будто из небытия картине смотрела в свое окно, видя что-то известное только ей.

Теона отпила чай, который хозяин заварил на английский манер, прямо в молоке, и поежилась — происходящее казалось ей каким-то фильмом. Словно бы она сама стала героиней некой странной картины, придуманной таинственным художником, а Леша Белкин, Павел и даже лисичка-Бобби тоже участники этого необычного действа. Тем временем Павел разлил еще по чашке чая и по следующему кругу принялся рассказывать очередной случай из истории живописи, когда под одним слоем на картине находили другое изображение.

— Такие картины-призраки есть у Рафаэля, Рембрандта, Ван Гога, Пикассо, Малевича, — увлеченно повествовал Павел, — а секрет одной из картин художника Милле был раскрыт благодаря Сальвадору Дали, который «чувствуя смерть на этой картине», попросил специалистов Лувра ее исследовать. В результате эксперты обнаружили, что изначально на ней был изображен мертвый ребенок, которого хоронят родители, но позже художник зарисовал младенца, чтобы картину было проще продать. А вот скажем…

— Очень интересно, — выдохнул Леша, — но скажите, сколько все же примерно может стоить наша картина? Ну хотя бы приблизительно.

Взглянув на ерзающего от нетерпения Лешу, Павел усмехнулся:

— Понимаете, при оценке картины учитывается сотня факторов, в том числе, очень важен провенанс художественного произведения — некая история владения этим предметом, его происхождение. Условно говоря, если художественное произведение или антикварный предмет был занесен в какие-то каталоги, или же он имеет некую подтвержденную историю, то ценность такого предмета будет куда выше произведения, про которое в мире искусства ничего неизвестно. Вот, к примеру, ваша картина! Она будто лежала в этой стене триста с лишним лет! О ней никто ничего не знает, поэтому оценить ее будет крайне сложно. В общем, как я уже сказал, все будет зависеть от экспертизы научно-реставрационного центра. Но предположу, что ее стоимость в любом случае будет внушительной.

При этих словах на лице Леши засияла довольная улыбка, осветившая помещение не меньше светоносной картины.

— Так что же нам делать? — вздохнула Теона.

Леша ничего не ответил, он, казалось, вообще не слышал подругу. По всей видимости, он уже представлял себя владельцем не только всех кофеен Петербурга, но также кофеен Москвы и кофейных плантаций в Бразилии и на Ямайке. Взгляд его блуждал, на губах застыла мечтательная улыбка. И только хороший пинок Теоны под столом привел его в чувство.

— Эй, Белкин? Так что ты думаешь? — проворчала Теона.

— Ты о чем? — не понял Леша, возвращаясь в реальность.

— Отдадим картину государству или продолжим искать ее владельца? — тоном «доктор безнадежно тупому пациенту» спросила Теона.

— А это вообще неправильный ход мыслей, — подбоченился Леша. — Должен быть третий вариант! Скажем, мы продаем эту картину и берем себе комиссионные! А что? Мы имеем право — мы же ее нашли.

— Белкин, опомнись, — усмехнулась Теона, — какие такие тебе комиссионные? Вон тетя Манана тебе пирожок даст и хватит с тебя. Я считаю, что картину надо отдать ее хозяину!

— Да кому отдавать-то? — вскрикнул Леша. — Нет ведь никого. Считай, нам ее домовик дал, ну и кому возвращать?

— Я найду ее законного владельца, — упрямо заявила Теона.

— Ну вот когда найдешь, тогда и подумаем, что делать, — пробурчал Леша.

Павел с улыбкой смотрел на них. Со стороны эта парочка, конечно, выглядела забавно.

— Молодые люди, вам надо как-то договориться между собой, что-то решить. Могу только сказать, что я приму любое ваше решение. Поскольку вы — мои клиенты, а в антикварном мире есть своя этика, я обещаю никому ничего не рассказывать. Но вообще, если рассудить по совести (и это уже из области общечеловеческой морали), картина обладает музейной ценностью, и я думаю, что самое правильное решение, — передать ее в музей.

— Мы подумаем, — пообещала Теона. — И если она действительно обладает такой ценностью, может быть, нам пока оставить ее у вас в сейфе? А то даже как-то страшно нести ее по улице.

— Вы можете оставить ее у меня, пока не решите, что будете делать дальше, — улыбнулся Павел.

Всю дорогу Теона с Лешей шли молча. И хоть шли они одной дорогой, но думали о разном. Собственно, Теона вообще заметила, что Белкин идет рядом, когда они уже приблизились к ее дому.

— Спасибо, что проводил.

Леша кивнул — ему надо было пилить к себе на Сенную.

Теона, понимая, что сегодняшней ночью она вряд ли сможет заснуть, предложила своему спутнику переночевать у нее.

— Ты действительно этого хочешь? — вылупился на нее Леша.

— Чего «этого»? — удивилась Теона. — Ты что, Белкин, чая перепил? Я тебя просто приглашаю ночевать — диван умершего родственника на кухне, окей?

— Так бы сразу и сказала, — буркнул Леша. — Ладно, идем.

…Теона положила письмо, которое ей вручил Павел, на столик рядом со своими куклами. Письмо манило девушку и вызывало немедленное желание его прочесть, но в то же время что-то ее останавливало. Она слонялась по комнате, не находя покоя, до тех пор, пока такой же взбудораженный Леша не заявил, что у него от ее мелькания рябит в глазах.

— У тебя, по ходу, тоже крыша поехала, — заключил Леша.

Теона вздохнула:

— Мне кажется, мы вряд ли сможем уснуть. У меня в груди что-то как будто ухает, а мысли проносятся, как кони. Ты прав, с крышей определенно проблемы. Кстати, хочешь посидим на моей крыше? Все равно ведь не спим?!

Леша оценил любимое место Теоны — с крыши ее дома открывался фантастический вид на город. Еще в начале лета Теона поставила здесь небольшой складной столик и пару стульев и повесила на стену вазоны с цветами. Довольный Леша расположился за столом — раскрыл пакет с капкейками с имбирными сливками и пакет с жареными каштанами. Теона зажгла свечу в стоявшем на столе светильнике и завернулась в теплый плед (ночь была по-осеннему холодной).

Внизу поблескивала река Фонтанка, по которой иногда проплывали катера, невдалеке виднелся шпиль собора, светились окна в соседних домах. Спелое яблоко луны висело так низко, словно касалось крыши.

Леша запустил лапу в пакет с десертами и довольно зашуршал в нем, как жадная мышь.

Теона усмехнулась:

— Белкин, все кругом будет лететь к чертям, но ты про свой мешок с едой не забудешь, да?

— Конечно, — подтвердил ее предположение Леша. — Тебе какой капкейк — яблочный или вишневый?

И так они сидели на крыше. Леша лопал свои капкейки, а потом переключился на каштаны и заботливо очищал шкурки не только для себя, но и для Теоны. Луна светила, пароходики проплывали, горка каштановой скорлупы на столе росла.

Теона подумала о найденной картине (собственно, она и не переставала о ней думать!) и задалась вдруг вопросом: интересно, а сколько поколений женщин отделяет ее от той незнакомки на картине? Если посчитать приблизительно, то получается немного — всего пятнадцать женщин? И если представить это число, то пропасть между двадцать первым и семнадцатым веками совсем не кажется огромной! Протяни руку: вот тебе и девятнадцатый, и восемнадцатый, и — как по ступенькам — легко перескочишь в семнадцатый, а там и в средние века. И вот что странно, в эти пятнадцать женских жизней уместилась сжатая пружина времени: cоздавались и исчезали государства, гибли люди и целые идеологии, случались войны и революции, мир рушился, но все-таки устоял, удержался на краю. Он всегда словно стоит на краю, но держится.

— И даже луна та же самая — за триста лет другой не появилось. И этот самый свет, что лился на незнакомку с картины и что пронизывает нас с тобой, Белкин, каждый день, ровно тот же самый. Удивительно, да? — вздохнула Теона.

— Угу, прикольно, — сказал ее красноречивый собеседник, снова поддев коричневую бархатную шкурку каштана.

— Слушай, Лешка, а ты веришь в эффект домино? Что все события в нашем мире связаны? Что какая-нибудь муха вполне может вызвать ураган где-нибудь на другом конце земли? Ну, как в сегодняшнем фильме, который мы смотрели?

— Да, верю, — сказал Леша, отставляя пустой пакет в сторону. — Так и есть. Все связано. Только мы никогда не знаем, как и что отзовется. А еще знаешь что… Я вот думаю, что если в определенное время приходить на эту крышу в полночь, долго сидеть здесь и жрать капкейки, то это точно к чему-то приведет. Например, к тому, что мы отморозим себе все что можно! Тея, пошли домой, холодно. Я хочу на свой теплый диван умершего родственника!

Леша уже отогревался под одеялом и, кажется, спал, а Теоне по-прежнему было не до сна. На прикроватном столике перед ней лежало старое письмо — как стрела, пущенная из прошлого. Прочесть? А если последствия этого отзовутся почище урагана на другом конце земли?!

Теона с письмом в руке дошла до кухни, чтобы спросить совета у Белкина, но Леша спал и видел уже десятый лунный сон. Она махнула рукой: ну, прочту! И мысленно попросив прощения за то, что она сейчас прикоснется к чужой тайне, Теона открыла письмо.

Пожелтевший от времени лист бумаги, испещренный аккуратным, изящным, слегка округлым почерком.

3 января 1942 года

Коля, любимый, если ты прочтешь это письмо, значит, случилось так, что мы уже никогда не сможем поговорить с тобой. И единственная возможность сказать тебе самое важное — написать это письмо, пока у меня еще есть силы, и оставить его в тайнике, который когда-то сделала Ольга в стене нашей детской комнаты. Я не случайно показала его тебе в нашу последнюю встречу.

Коля, незадолго до войны я получила письмо от сестры. Ольга отправила его в Ленинград со своим знакомым, навестившим ее в Париже. Она понимала, что послать письмо в Советский Союз почтой слишком рискованно, и поэтому ждала возможности передать его мне в руки, минуя цензуру. В этом письме было много личного, Коля, того, что касалось только нас с Ольгой. Но она писала и о тебе. Она просила передать, что просит у тебя прощения. Вот ее слова: «Простите меня за то, что я сломала вам жизнь, и прежде всего Коле».

И самое важное, Коля… Ольга написала мне, что тогда, при аресте, она никого не выдала. Ты должен знать, что ее оговорили. Я понимаю, как тяжело тебе было жить, считая, что женщина, которую ты любил, предала тебя. Но это не так. Ольга тебя не предавала. Мне страшно представить, с каким грузом вины ей пришлось жить эти годы. Ольга винит себя и в смерти родителей. Но я знаю, что ее вины здесь нет. Все сложилось как сложилось. Такая жизнь, такое время. Никто ни в чем не виноват.

А ты прости ее, Коля… Каждый заслуживает прощения и любви даже потому, что когда-нибудь нас не станет. Я особенно понимаю это сейчас, в замерзающем городе, когда жизнь заканчивается, закатывается куда-то в ледяную пустоту, когда все мелкое, незначительное отступает, и вещи проявляются в своем подлинном масштабе и значении.

И вот еще… Ольга написала, что перед побегом из России она спрятала в тайнике вещи Сергея: его крест, зеркало и принадлежащую ему картину. Со слов Ольги, картина обладает большой ценностью — под вторым слоем краски спрятано старое полотно. Я не знаю, почему Ольга рассказала о картине только сейчас. Возможно, она до последнего надеялась, что Сережа вернется, или думала, что сама когда-нибудь приедет в Ленинград? А может, ждала надежного человека, с которым удастся отправить мне письмо? Как бы там ни было, Ольга попросила меня (в случае, если после окончания войны она не вернется в Россию и не сделает это сама) передать эту картину в один из русских музеев. Ольга в своей парижской жизни, должно быть, не понимает, какой опасностью для нас может обернуться это поручение, ведь если мы передадим картину в музей, могут открыться история побега Ольги и биография Сергея. Я не хотела рисковать тобой и Таней и не рассказала вам об Ольгином письме. Картина так и осталась лежать в тайнике.

Но я не сказала тебе об этом письме не только из-за картины. Зная, что ты всю жизнь любишь мою сестру, я боялась потерять тебя. Но теперь, у этой последней уже черты, я рассказала тебе правду.

5 января 1942 года

Коля, я пишу это письмо тебе уже несколько дней — по чуть-чуть, собираясь с мыслями и с силами. Знаешь, я теперь все время вспоминаю нашу последнюю встречу в декабре. Перебираю в памяти каждую минуту, каждую кроху тех воспоминаний. Перед глазами так и стоит, как мы прощались с тобой на мосту тем морозным утром.

Помнишь, раньше, в той другой — довоенной жизни, я иногда говорила тебе, что мне бы хотелось большей романтики в наших отношениях и большего внимания от тебя? Сейчас я понимаю, какая это была глупость! Теперь я была бы счастлива просто сидеть с тобой рядом и смотреть, как ты пьешь чай или читаешь свои книги, пропахшие табаком. И больше мне ничего не надо.

Коля, знай, что я любила тебя и люблю во всех периодах нашей жизни, и готова разделить с тобой, что угодно. И еще знай, что я была счастлива с тобой каждый день, каждую минуту и благодарна тебе за все. Ты и Таня — самое дорогое, что у меня есть.

7 января

Сегодня так холодно. Очень холодно, Коля…

Я бы хотела теперь вернуться хотя бы в один день нашей благословенной жизни. Ты помнишь лето, наш любимый Павловск, вечера на веранде, день рождения Тани?

9 января

Коля, прости меня за такое бессвязное письмо. Мысли путаются — их так сложно собрать.

Вот самое важное. Мне бы хотелось, чтобы мы с тобой состарились вместе и увидели Таниных детей. Но если это не сбудется, и я не смогу быть с тобой, ты, пожалуйста, живи за нас обоих и будь счастлив, Коля.

12 января

И знаешь, несмотря ни на что, я верю, что смертью все не кончается и что мы обязательно встретимся.

15 января

Вот и все, Коля.

Твоя Ксения

…Теона чувствовала, как в груди бьется-бьется — маленькая птица- сердце, растревоженное чужой болью.

Девушка мало что поняла в этом письме — кто кого любил, кто кого прощал и кто с кем прощался, и кого было так важно спасти от забвения и обвинений в предательстве (ей только предстояло разобраться в этой книге чужих судеб и в хитросплетениях этой чужой, но теперь связанной и с ее жизнью семьи). Но главное, что Теона поняла — она прочла сейчас прощальное письмо женщины, которая больше жизни любила и будет любить даже за земной чертой одного-единственного мужчину. Женщина сказала об этом возлюбленному в своем письме и так с ним попрощалась.

Теона вздохнула-всхлипнула — что же случилось с автором письма и с тем, кому она писала? И что случилось с упомянутыми в письме Ольгой и Сергеем?

Павловск, летние вечера, любовь… Вот жили люди, так же гуляли в аллеях парка, пили чай на вечерней веранде и кофе по утрам, любили, целовались, читали книги, пели песни, сочиняли стихи, грустили, радовались — жили. А потом война, выстуженный город — холод, голод, смерть.

От невозможности постичь эту горчайшую правду Теона сжалась и так и просидела до утра, пока в окна не забился рассвет.

Проснувшись утром, Леша вышел в комнату и наткнулся на печальную подругу.

— Тея, что случилось?

Она подняла на него заплаканные глаза, и Леша испугался.

— Я тебя чем-то обидел?

Теона молчала.

— А… — Леша вдруг переменился в лице, — странные вы женщины! Я думал, приставать к тебе нельзя, и лег спать. Вот идиот! Я не так все понял, да? А ты обиделась, да?

Теона непонимающе посмотрела на него, и вдруг до нее дошел смысл сказанных им слов. Сначала она покраснела, а потом невольно едва не рассмеялась: ну какой дурак!

— Но это же не последняя ночь на свете! — растерянно добавил Леша уж вовсе не к месту.

— Ой, Белкин, у меня с тобой когда-нибудь инфаркт случится. В очень раннем возрасте, — усмехнулась Теона. — При чем здесь ты? Ты вообще можешь представить, что не все на этом свете сводится к тебе и к кофе? Дело в другом. Я прочла письмо, которое дал Павел. Если хочешь — тоже прочти.

Леша отложил письмо в сторону и отвернулся.

— Белкин, ты плачешь, что ли?! — ахнула Теона.

Леша молчал — смотрел куда-то в окно, на серую Фонтанку. Теона вздохнула и погладила его по голове — нежно, как свою обожаемую кошку Лору.