Еще одна чашка кофе

КНИГА 2. ЧАСТЬ 1. ГЛАВА 4

ГЛАВА 4

КРАСНЫЕ ПОЖАРЫ

Ольга выполнила данное Сергею обещание — вскоре после их прощания она оставила съемную квартиру и вернулась в отчий дом. Старшие Ларичевы были рады возвращению непутевой дочери, а вот Ксения встретила сестру враждебно.

— Ты мне, кажется, не рада? — прямо спросила Ольга.

— Как ты могла так поступить с Колей? — вздохнула Ксения. — Сломала ему жизнь своей злой шуткой и бросила его!

Ольга тут же вспыхнула:

— Ну так тебе теперь дорога открыта! Бери своего Колю, он совершенно свободен!

Ксения закрыла лицо руками.

Увидев неподдельное отчаяние сестры, Ольга тут же бросилась к ней:

— Прости меня!

Ксения вздохнула:

— Ничего! Я рада, что ты вернулась.

Сестры обнялись.

…Прошлые привычки облетали, как осенние листья; перевелась привычка подавать к утреннему чаю булки и варенье, захаживать в любимую кондитерскую по субботам, покупать книги, заказывать у портнихи новые платья, бегать в синематограф. Сестры относились к происходящим переменам спокойно, как к сезонным изменениям: «Мы же отказываемся от традиции летних чаепитий на дачной веранде осенью и зимой? Ну так и сейчас — временные перемены!» Ольга, правда, сетовала на то, что ее любимый крепкий (чтобы аж зубы сводило) кофе, пришлось теперь заменить на желудевую или ячменную бурду; все остальные лишения, включая даже отсутствие новых платьев и книг, барышни сносили стоически.

По утрам мама с Ольгой отправлялись, как они говорили, «на охоту»; еду теперь приходилось выменивать и добывать.

— Добыла дрянь-селедку и гнилую картошку! — как-то сказала вернувшаяся с рынка Ольга, показывая домашним свои «трофеи». — Больше ничего не смогла.

— А те деньги, что я тебе дал? — вздохнул отец.

— Деньги сейчас ничего не стоят, папа, — грустно улыбнулась Ольга. — Они превратились в фантики. Помню, мы в детстве с Ксютой играли в фантики и притворялись, что это настоящие деньги. Вот и теперь так.

— Они заигрались, — глухо сказал отец, — в солдатики, в фантики. Цена этой детской шалости — миллионы жизней.

— Кто «они», папа? — спросила Ольга.

Отец в ответ только махнул рукой и ушел к себе.

В отличие от своей супруги, не расстававшейся этой осенью с книгой Иова и находившей в происходящем религиозный смысл (мать считала, что у России, по всей видимости, есть некая искупительная миссия в этих посылаемых на ее долю неслучайных испытаниях), Александр Михайлович воспринимал все иначе. Он не видел в происходящем религиозного подтекста и, будучи человеком деятельным и прагматичным, искал варианты спасения семьи.

В середине декабря Александр Михайлович завел разговор об эмиграции — объявил домашним, что он все подготовил к отъезду и что до конца года им нужно уехать из России.

Выслушав отца, Ольга решительно заявила, что она никуда не поедет.

Александр Михайлович покачал головой:

— Оля, надо ехать, я все устроил. Поедем в Берлин, а там посмотрим. Прошу тебя, подумай хотя бы о сестре!

Ольга вздохнула: уехать сейчас, когда от Сергея нет никаких известий? Это невозможно!

— Я не поеду, — отрезала Ольга. — Вы поезжайте, я остаюсь.

Мать смотрела на старшую дочь — зная ее характер, понимала, что уговаривать упрямую Оленьку бесполезно — вы хоть режьте ее! — не отступится.

— Тогда будет так, как скажет Ксюта, — рассудил отец. — Ольга сделала выбор, но у Ксюты своя жизнь.

Ксения сжалась — домашние смотрели на нее, ожидая ответа, а она была не готова взять на себя миссию вершителя судеб.

— Я думаю, что если Оля остается, то и нам нужно, — наконец сказала Ксения, — в трудные времена надо держаться вместе.

— Значит, мы все остаемся, — заключила мать.

— Ну, так тому и быть, — пожал плечами отец.

В тот зимний вечер, когда, как потом оказалось, решилась их судьба, они все вместе сели пить чай. Ксения играла на рояле, Ольга пела.

На улице шел снег, а в окна уже заглядывала зима и будущие потрясения.

От Сергея по-прежнему не было известий. Ольга тосковала и отчасти находила утешение в картине Сергея — держала ее в руках, разговаривала с ней, словно бы картина эта была иконой и неким сакральным, связующим их с Сергеем предметом.

Тогда в октябре, зарисовывая полотно, видя, как постепенно, мазок за мазком, волшебный свет тускнеет и гаснет под ее рукой, Ольга чувствовала настоящее отчаяние; и позже, когда пронизанная светом незнакомка на картине окончательно исчезла, Ольга какое-то время не могла соотносить новое изображение нелепой птицы с бесценным полотном. Однако вскоре она научилась смотреть поверх нанесенного слоя, научилась мысленно счищать наносное и лишнее, проникать вглубь полотна и видеть тот самый необыкновенный свет, мастерски переданный старым мастером. Со временем, запечатленная у окна незнакомка, стала для Ольги все равно что подругой или сестрой — она так же стояла у окна, всматриваясь куда-то в даль, как это днями напролет делала и Ольга, высматривая Сергея.

Отсыпал снегами декабрь, и год, такой сложный, никем пока непонятый, уходил.

Этот новогодний вечер не был похож на праздник — впервые в доме Ларичевых не было шумной суеты, праздничных приготовлений, наряженной елки. Отец приболел, мать переживала за него, и спать старшие Ларичевы ушли непривычно рано. В холодной, нетопленой гостиной остались только сестры с лохматенькой Нелли.

Ольга разжигала печку, чтобы обогреть комнату, когда прозвенел дверной звонок. Ксения помчалась в прихожую и вскоре вернулась в комнату.

— Оля, к тебе пришли!

— Кто?! — ахнула Ольга, первым делом подумав о Сергее.

— Твой давний поклонник Клинский, — тихо сказала Ксения, — ты еще замуж за него собиралась, что, неужели не помнишь?

Ольга и ответить не успела, как в комнату заглянул безнадежно забытый ею кавалер из казавшегося теперь таким далеким прошлого.

Но ей, в сущности, и вспоминать-то было нечего — с тридцатилетним Евгением Клинским ее особенно ничего не связывало, разве что он за ней когда-то ухаживал, а она в шутку делала вид, что принимает его ухаживания, но было это все задолго до встречи с Сергеем.

Евгений ей вообще никогда не нравился, и дело было даже не в его заурядной наружности (у Евгения Клинского была такая внешность, словно бы ему при рождении кто-то провел ластиком по лицу и стер какие бы то ни было индивидуальные признаки — размыл, приглушил черты лица, сделав его совершенно незапоминающимся); Ольгу отталкивало поведение этого человека, его манера держаться, его отношение к людям. Внешнюю блеклость Клинский компенсировал другим — в нем с избытком присутствовала ирония, самоуверенность и поразительное умение все и всегда обернуть себе на пользу (кстати, эту особенность Евгений, один из лучших адвокатов города, прекрасно использовал в своей профессии).

— Какая же вы легкомысленная, Оленька! — с насмешкой сказал Клинский, входя в гостиную. — Замуж за меня собирались, в итоге вышли за другого, потом стали жить с третьим, до чего же ветреная барышня!

— А, это вы! — сморщилась Ольга. — Так вы явились читать мне нотации?

— Ну помилуйте, Леля, кого заинтересуешь нотациями? — хмыкнул Клинский. — Я пришел поздравить вас с Новым годом, принес вам продукты.

Он поставил на стол увесистый мешок и деловито перечислил:

— Здесь сахар, крупа, масло, окорок и даже шоколад.

Ольга бросила на Клинского мрачный взгляд и ответила с убийственной иронией:

— Это все лишнее: и крупа, и окорок, и «даже шоколад»! Заберите, пожалуйста, и больше не носите. Мы не голодаем!

— Гордая, значит? — усмехнулся Клинский. — Ну-ну, не пожалейте, Оленька.

Он развернулся и вышел из комнаты.

— Ух, как ты его срезала! — улыбнулась Ксения.

— Ненавижу таких, как он! Знаешь, он совершенно непотопляемый, этот тип прекрасно устроится при любых режимах и останется самодовольным и сытым. И профессия у него подходящая — адвокат! Про него говорят, что он черта оправдает, если тот ему хорошо заплатит.

От такого, как он, принять окорок с шоколадом — последнее дело. Хотя, может, и надо было взять у него продукты, — вздохнула Ольга, — родители бы поели. Что ж — ладно!

Ольга растопила печь, погладила крутившуюся рядом Нелли и подмигнула Ксении:

— Ну что, сестра, будем с тобой вдвоем встречать Новый год? Правда, стол у нас скудный, ни окорока, ни, что ты будешь делать, шоколада! Но у нас есть хлеб, картошка и дрянь-селедка, живем, сестрица! А главное, у нас есть мамина вишневая наливка!

Сестры расположились на своем любимом широченном подоконнике; простенькая новогодняя закуска, рюмочки с наливкой, слабенький чай в чашке у Ксюты, желудевый кофе у Ольги.

За окнами хлопьями валил снег, через мост переходили какие-то люди в шинелях и с ружьями.

— Сейчас бы положить на тарелку кусок любимого «Пирога Двенадцатой ночи», с засахаренной, огромной — с дом! — вишней! Кладешь вишню в рот, а она тает-тает, — улыбнулась Ольга. — Сколько себя помню, мы всегда заказывали этот пирог на Рождество и Новый год! А теперь кондитерская наша закрыта, может статься, что и навсегда. Эх, вернуться бы в прошлое, я бы у них съела все пироги, а уж кофе напилась на всю жизнь, целую реку бы выдула. Ах, Ксюта, какая это радость — сидеть в кондитерской, пить кофе и просто глазеть в окно. Так подумать, жизнь вообще состоит из маленьких радостей и большой беды!

— От Сережи так и нет известий? — тихо спросила Ксения. — Беспокоишься за него?

Ольга сникла, о Сергее она знала лишь, что он где-то на Дону с Белой армией.

— Да, переживаю, потому что знаю — он не станет себя беречь, — Ольга махом опрокинула рюмку с настойкой. — Сергей — заблудившийся в веках рыцарь, и он, конечно, будет сражаться до конца. А ты, Ксюта, беспокоишься за Колю?

— Я боюсь за него! — кивнула Ксения. — Они с Сергеем оба рыцари, просто верят в разное, сражаются каждый за свою правду и умереть готовы каждый за свое, но суть у них одна и та же.

Ольга проводила глазами очередной отряд красноармейцев с ружьями, переходивших мост, и покачала головой:

— Что же это за правда такая, что у каждого она своя? Так не может быть, не должно, правда одна — безотносительная, абсолютная!

— И в чем она? — вздохнула Ксения.

Ольга горько улыбнулась:

— Вот этого я не знаю!

Потрескивало пламя в печи, за окнами разыгрывалась уже настоящая вьюга.

Ольга глотнула кофе, такой горький, что, казалось, горше этой желудевой пакости уж ничего не бывает, и поежилась — несмотря на печь, в комнате все равно было холодно.

Ксюта поправила сползшую с плеча сестры шаль:

— Все хочу спросить, Оленька, где твой крест?

— Отдала Сергею.

— Так надо купить тебе новый, — вскинулась Ксения, — хочешь, я завтра в церковь…

— Я больше не верю в это, — решительно прервала Ольга, — Этот ваш Бог… Кого и от чего он уберег?! Не верю в него. Кончено!

— Какие страшные слова, — ахнула Ксения, — Оленька, тебе не надо больше пить маминой наливки!

— Ты думаешь, я пьяная, Ксюта? — усмехнулась Ольга. — А я, может, трезвее многих! Вот ты меня винишь, что я зло с Колей обошлась, будто это невесть какое преступление! Подумаешь, один глупый поступок барышни-идиотки — не за того вышла! А люди вон похлеще ошибки совершают — раскачивают страну, бьются за какие-то свои истины и призрачную правду на проломленных черепах друг друга!

Ольга посмотрела в окно — снежные вихри, на пару шагов уж ничего не видно и не понятно, но на мосту все то же движение.

— Ну куда они все идут, идут? — с раздражением выпалила Ольга. — Какие-то просто духи снега, с ружьями…

В оконные рамы сильнее застучал ветер, тихонько затявкала во сне Нелли.

Старые часы пробили двенадцать раз.

— С новым годом, Оленька! — сказала Ксения.

Петроград

1918 год

Весной Ольга неожиданно встретила на улице Николая. Он похудел, коротко остриг свои роскошные волосы и был до краев полон лихой бедой.

— Что же, Леля, ты счастлива? — спросил Николай, буравя ее глазами.

— А ты, Коля? — через силу улыбнулась Ольга.

Николай молчал, только в глазах горели какие-то всполохи будущего несчастья, которое Ольга интуитивно почувствовала.

— А у меня все впереди, Лелька, — хрипло сказал Николай, — все только начинается, вот увидишь!

Он хотел сказать что-то еще, но махнул рукой, развернулся и ушел.

Ольга недоуменно смотрела ему вслед: о чем это он говорил?

Вскоре после встречи с Николаем, в начале июня, отец предложил Ольге и Ксении съездить в Павловск — проверить дачу.

Еще на подходе к дому Ольга поняла, что что-то не так — защемило сердце, заныла душа; а когда подошли ближе, стало ясно, что в их доме побывали непрошеные гости. Да ладно бы только побывали, но зачем искорежили, разрушили? Разбитые окна, переворошенные вещи, искалеченная (будто ее бросали об пол в порыве лютой злобы) мебель, выгоревшая веранда — словно бы здесь разгулялся Соловей-разбойник с отрядом поджигателей.

Велосипеды, чай на веранде, девичьи альбомы, старенькое расстроенное пианино — остались в другой жизни.

Отец с сестрами стояли посреди этого хаоса — жизнекрушения. Ксения плакала, а Ольга просто смотрела, закусив губы, словно каменная. Ей вдруг так явственно вспомнились те дни и ночи с Сережей в этом доме, красная осень, яблоки, вся страсть и нежность мира.

Было, ведь было. И все закатилось, как яблоко в траву.

Ксения обняла отца:

— Папа, мы все исправим, восстановим, потом…

Отец молча кивнул.

В этот же день вернулись в город.

Думали — вот скоро соберутся с силами, поедут в Павловск все вместе и наладят старое дачное житье-бытье, починят-оживят, но не успели.

В начале июля Ольгу арестовали.

Когда в квартиру вошли несколько красноармейцев, Ольга сначала даже не поняла, что это пришли за ней.

— Что вам нужно? — спросил Александр Михайлович.

Старший из незваных гостей, рыжеволосый мужчина в кожаной куртке, оглядел Ларичевых и остановил взгляд на Ольге:

— Вы — жена Николая Свешникова?

— Мы с Николаем давно не живем вместе, — пробормотала Ольга и вдруг замолчала, поняв, как нелепо звучит сейчас ее опровержение их с Николаем брака; фактически она все еще жена Николая, и вряд ли эти хмурые люди с маузерами в кобуре поверят во всю ее житейскую мелодраму.

— Ваш муж обвиняется в контрреволюционном заговоре, — сообщил чекист в кожаной куртке, — вы арестованы и отправитесь с нами, чтобы дать показания Чрезвычайной Комиссии. Но сначала мы произведем обыск у вас в квартире.

— Но Ольга не может отвечать за действия Николая, — ахнула Софья Петровна. — Тем более они давно разошлись!

— Что с Николаем? — срывающимся голосом спросила Ксения.

Комиссар повернулся к своим красноармейцам и приказал приступать к обыску.

На пол полетели книги, рисунки, фотографии, письма, постельное белье, платья, скатерти — просматривали все. Старшие Ларичевы молча наблюдали за происходящим; Ксения отвернулась и повернулась только, когда один из солдат попросил усмирить лаявшую Нелли.

Ольга хмуро наблюдала за обыском и за тем, как ее маленькую, личную, принадлежащую только ей жизнь, с дорогими сердцу вещицами и пустяками, сейчас ощупывают и ломают чужие равнодушные руки. Наконец она не выдержала:

— Что ищете, может, я подскажу?

Софья Петровна сжала ее руку — Оля, молчи, умоляю!

Ольга замолчала даже не из-за просьбы матери, а потому что увидела, как один из солдат взял в руки картину Сергея.

Молодой красноармеец с изъеденным оспинками лицом оглядел картину со всех сторон:

— Что за художник?

— Сама рисовала! — пожала плечами Ольга.

Парень равнодушно выпустил картину барышни из рук — не интересует. Вскоре обыск закончили, и командир отряда приказал Ольге собираться.

— Разве нельзя ей остаться дома? — вскрикнула Софья Петровна, обнимая дочь, словно стараясь ее защитить от происходящего.

— Не беспокойтесь, мамаша, там во всем разберутся, — коротко и хрипло, как затвором лязгнул, ответил тот красноармеец, что разглядывал картину.

Ольга нарочито спокойно сказала:

— Я ни в чем не виновата, и «там» действительно разберутся. Я скоро вернусь! — Она положила в чемоданчик смену платьев и белья, томик стихов, флакон с духами и обернулась к своим конвоирам: — Можем идти.

— Вы бы, барышня, не книжку, а теплое пальто взяли, — неожиданно участливо сказал рябой красноармеец, — что как придется задержаться?

Ольга пожала плечами:

—Зачем мне теплые вещи летом? К тому же я уверена, что меня быстро выпустят. — Она обняла убитых горем родителей: — Ну-ну, будет! Не навсегда ведь прощаемся, скоро увидимся. Берегите Ксюту!

Вот это «берегите Ксюту!» вырвалось само собой — слетело с языка самое потаенное и важное; Ольга посмотрела на родных и шагнула за порог.