Еще одна чашка кофе

КНИГА 2. ЧАСТЬ 1. ГЛАВА 5

ГЛАВА 5

ПОБЕГ

Сначала ей казалось, что она видит кошмарный сон, в котором ее, как какую-то преступницу, приводят в кабинет со стенами землистого цвета, и следователь с уставшим и серым, в тон стенам, лицом монотонно констатирует: «Ваш муж, враг революции, занимался контрреволюционной деятельностью, вел агитацию, принимал участие в заговоре…»

«Проснуться бы поскорее!» — тоскливо подумала Ольга.

— Барышня, подпишите, — сказал следователь.

— Что подписать? — похолодела Ольга, мгновенно поняв, что это не сон.

— Ну говорю же: ваш муж Николай Свешников, — повторил следователь, — принимал участие в левоэсеровском мятеже. Подпишите признание, что вы вместе с ним плели заговор против советской власти, потому что являетесь агентом…

Ольга вздохнула:

— Да ничего я не плела, сдурели вы не иначе, и не агент, и не враг вашей революции, и не жена Свешникова, кстати!

Следователь пожал плечами: «Будете упорствовать, барышня? Ладно, как скажете!» — и скомандовал солдату, чтобы ее увели.

На следующий допрос Ольгу долго не вызывали, словно бы намеренно испытывали на прочность, старались сломать. Три дня, проведенные в маленькой, тесной, похожей на каменный мешок, камере, показались ей вечностью. К концу третьего дня Ольга уже чувствовала, что она сходит с ума. Она пробовала читать взятый из дома томик со стихами, но даже любимые строчки не могли прорваться сквозь поток пульсирующих в ее голове мыслей; в итоге в отчаянии и измождении Ольга забросила книгу в чемоданчик, где пылилось еще одно свидетельство ее девичьей наивности и глупости — флакон с духами.

«Только такая идиотка, как ты, Леля, могла взять с собой духи и стихи в камеру, уж лучше бы и впрямь захватила теплое пальто, кто его знает, насколько придется здесь задержатся!» У нее больше не было уверенности в том, что чекисты быстро во всем разберутся и отпустят ее домой. В нынешнем состоянии полной неопределенности и растерянности она пока поняла только, что Николай задержан за участие в мятеже левых эсеров, а ее, как его фактическую жену, арестовали, чтобы она дала на него показания.

Наконец ее снова вызвали на допрос, и уже знакомый ей следователь с усталым лицом, беззлобно, голосом, лишенным каких бы то ни было эмоций, повторил вопрос о принадлежности Ольги к левоэсеровскому заговору. Ольга стояла на своем: ни в чем не участвовала, ничего не знаю.

Следователь пожал плечами:

— Что ж, может быть, вы действительно ни при чем. Допустим, я готов вам поверить. И то верно — зачем такой симпатичной барышне заниматься контрреволюционной агитацией? Но ведь вы не могли не знать о делах вашего мужа и о его друзьях по партии?

На мгновение Ольга задумалась; когда она жила с Николаем, к ним в дом часто приходили его товарищи, они бесконечно пили чай, часами обсуждали свои революционные планы, и, конечно, она знала их всех поименно и могла бы теперь с легкостью назвать их имена.

Нет, не могла! Ольга решительно заявила, что они с Николаем давно не живут вместе и что она ничего не знает ни о его жизни, ни о его знакомых.

Чекист кивнул, записал ее слова, и Ольгу вновь отправили в камеру.

Через месяц таких допросов она поняла, что скоро сойдет с ума; одно и то же: серый кабинет, каменный мешок камеры, все те же вопросы человека с монотонным голосом. Она старалась держаться — перебирала в памяти эпизоды жизни с Сергеем, представляла их любимые места. «А сейчас ведь начало сентября? Значит, деревья скоро пожелтеют, и полетят листья, а они, как говорил Сережа, все разные! А в нашем саду в Павловске уже налились яблоки, эх, сейчас бы впиться зубами в наливное, ароматное яблоко! И как бы хотелось теперь побежать по тому бескрайнему зеленому лугу, который мы столько раз измеряли шагами с Сережей и с Ксютой!»

На допросах она неизменно отвечала — не знаю, не помню, не видела. Скучный человек из органов вздыхал и записывал ее бесконечные «не», но потом что-то изменилось.

Однажды, когда ее в очередной раз привели на допрос, Ольга увидела нового следователя; этот был молодой, резкий, острый, как бритва, брал нахрапом. В нем уже не было никакого намека на интеллигентность, а лишь злой задор и желание сломать любого врага революции. Новый следователь постарался с ходу испугать Ольгу и пообещал, что она все равно подпишет все, что он скажет.

С того дня ее арестантская жизнь пошла по такому сценарию — следователи чередовались; Ольгу допрашивал то первый следователь, то другой. «Интересно, они специально выбрали такую тактику, чтобы играть на контрастах, или просто так случайно подобрались друг к другу, без всякого умысла и расчета?» — недоумевала Ольга.

Не подписывать, держаться, не дать себя сломать, — повторяла она, как заклинание, во время допросов. Не сойти с ума. Не верь, не бойся, не проси. Не верь, не бойся.

Опять допрос. Снова это монотонное — холодные капли по темени — бормотание: «Назовите знакомых Николая Свешникова, подтвердите, что ваш муж виновен…»

Но даже это не казалось ей таким невыносимым, как то, что последовало потом.

На очередном допросе молодой следователь вдруг спросил ее о сестре:

— У вас есть младшая сестра?

Услышав про Ксюту, Ольга, шептавшая про себя привычную мантру стойкости, мгновенно растерялась и потеряла самообладание:

— А при чем здесь моя сестра? Она ничего не знает! Она вообще ни при чем!

Молодой следователь довольно улыбнулся — вот вы и выдали себя, барышня, значит, это и есть ваше слабое место!

— А мы арестуем вашу сестру и посмотрим, знает она что-то или нет. Но вы все еще можете помочь нам, и тогда вашу родственницу не тронут.

Вернувшись с допроса, Ольга отвернулась к холодной, сырой стене.

Ксюта — серые распахнутые глаза, мечтательная улыбка; сестра, подруга, совсем девочка. «Ксюте сюда нельзя — она слабенькая!» — с какой-то рвущей душу нежностью подумала о младшей сестре Ольга. Ей вдруг вспомнилось, как в детстве они с сестрой играли в «цветы», и Ксюта всегда называлась одуванчиком, потому что она и впрямь была так похожа на этот цветок — сама мягкость, нежность, дунешь сильнее, и полетит снежный пух! А Ольга себя называла чертополохом: я — вредная колючка, смотри, со мной поосторожнее, меня в вазу не поставишь и в руки не возьмешь!

И сейчас она понимала, что у нее куда больший запас прочности, чем у Ксюты, и что та, оказавшись под арестом, может сломаться, погибнуть.

Ольга вжалась лбом в стену, лицо пылало, мысли лихорадочно теснили друг друга, тяжелый выбор давил сердце: что делать?

Среди прочего она вспоминала какие-то, казалось, давно забытые сцены из детства. Вот папа читает вслух ей и маленькой Ксюте героическую книгу «о подвигах, о доблести, о славе», в которой речь идет о том, что в жизни у каждого человека бывает такой миг, когда он должен сделать важный выбор, и что именно в эту минуту ты и проявляешься полностью.

И вот она, шестилетняя, в тот же день толкает пятилетнюю сестру в бок и хохочет:

— Ксюта, тебе надо сделать мучительный выбор между пирожками с черникой или с малиной! Но я тебе помогу — я съем и те и другие, избавив тебя от сомнений!

Потом она хихикает, успокаивает плачущую сестру и сует ей пирожки: да успокойся уже, ничего я не съела!

А еще Ольга вспомнила вдруг, что в тот день папа, закончив читать, сказал им с сестрой, что вся жизнь человека есть лишь подготовка к тому решающему моменту, когда он должен сделать свой выбор. И вот теперь, спустя много лет, этот миг наступил в ее жизни. Вот он — твой решающий момент. И надо выбирать.

Ну, Ксюту она никогда не предаст, но тогда… И злобный чертик шепчет ей на ухо: назови им Колиных друзей, тех, что приходили к вам домой, пили чай, ну им ведь и не будет ничего — за чай, поди ж ты, не расстреляют? Всего три-четыре фамилии, ты просто назови, а бубнящий с резким разберутся, что к чему. И если Колины друзья ни в чем не виноваты, их ведь отпустят!

И все-таки, несмотря на подобные мысли, она не могла переступить черту и предать Николая и его товарищей.

Ольга, как зверь, металась по камере. Если они додавят меня, я сломаюсь. Что же делать?

Спасение пришло оттуда, откуда она не ждала.

— Что, Леля, не сладко вам пришлось? — адвокат Евгений Клинский оглядел камеру и впился цепкими глазами в изможденное, серое лицо Лели Ларичевой, еще недавно бывшей розовощекой красавицей.

— Евгений, вы откуда? — Ольга едва разлепила сухие губы.

— Я узнал от вашей сестры, что вы здесь, — пожал плечами Клинский. — Ксения просила помочь вам. Мне пришлось задействовать свои связи, Леля, и немалые средства, чтобы попасть сюда, и сделать вам предложение, от которого, если вы не последняя дура, нельзя отказаться.

— О чем вы? — закашлялась Ольга.

— У вас что — нет теплых вещей? Вы простужены! — Клинский накинул ей на плечи свое пальто. — Леля, вам нужно принять решение. Я предлагаю вам сегодня же уехать со мной за границу.

— Разве это возможно?

— Все возможно, это всего лишь вопрос цены. Мне за ваш побег придется заплатить большую, — с иронией сказал Клинский, — но нюансы теперь не важны. Вы сейчас думайте не о них, а о том, как спасти свою жизнь. Если вы соглашаетесь, то мы c вами сегодня же уезжаем в Одессу, оттуда в Стамбул, затем, я надеюсь, нас ждет Париж. Золоченую карету, вагон первого класса и даже мало-мальского комфорта не обещаю, но вам ли теперь привередничать? Запишем временные неудобства в неизбежные минусы. Ну а плюсы для вас очевидны — отсидитесь пока в Париже, через полгода-год, когда в России все устаканится, вернетесь в Петербург. Просто поймите, что приняв мое предложение, вы ничего не теряете. Оставшись — теряете все.

— А если я откажусь?

— Вас сломают, Леля! Вас здесь уничтожат, и вы подпишете все, о чем вас попросят. Возможно, я ошибаюсь, и вы сделаны из стали и сдюжите все на свете, включая тюремное заключение, но вас уничтожат в любом случае — не морально, так физически, и, в конце концов, расстреляют. Здесь вы обречены, так к чему это геройство.

— А себя вы предлагаете в качестве попутчика? — усмехнулась Ольга.

— В качестве любовника, разумеется. Я давно люблю вас. С самого первого дня. Но лирику давайте оставим на потом!

Ольга смотрела на Клинского — в сущности, что она знает об этом человеке, чтобы сейчас поверить ему и последовать за ним? Ее нежданный спаситель был мало похож на благородного рыцаря, да и более своеобразного признания в любви, к тому же сказанного холодным, едва ли не ироничным тоном, ей прежде не доводилось слышать.

— Что ждет мою семью в случае моего побега?

— Вашим родным ничего не грозит, — заверил Клинский, — ВЧК нужны вы, а не ваше семейство.

— А как же Николай Свешников?

По лицу Клинского пробежала гримаса недовольства:

— Вытащить вашего мужа, Леля, или кем он вам приходится, я не могу, да и желания его спасать, откровенно сказать, не имею. Вы сейчас подумайте о себе. Только учтите, что времени на размышления у вас нет.

И вот она снова вернулась все к той же беспощадной необходимости сделать выбор, просто теперь к двум известным прежде вариантам добавился еще один.

— Да, — сказала Ольга, — я согласна.

Шофер Клинского остановил автомобиль у дома Ольги.

— У вас, Леля, полчаса, не больше, чтобы собрать самое необходимое, — предупредил Евгений. — Я буду ждать вас в машине.

Ольга поднялась по лестнице, остановилась у родной квартиры и замерла; она и страстно желала увидеть родных, чтобы проститься с ними, и опасалась встречи, потому что боялась возможных расспросов, слез и последующих надрывных прощаний.

На ее стук дверь не открыли, только в глубине квартиры раздался лай Нелли. Соседняя дверь внезапно приотворилась, и на площадку выглянула соседка Ларичевых — пожилая дама, когда-то преподававшая Ксюте игру на фортепиано.

Увидев Ольгу, женщина испуганно округлила глаза:

— Оленька, дорогая, вас что же, выпустили? А ваших нет дома. Батюшка ваш поступил на службу, теперь уходит с самого утра, а Софья Петровна с Ксютой недавно ушли на рынок.

Внизу раздались чьи-то шаги, соседка вздрогнула и поспешила проститься с Ольгой. Ольга провела рукой над дверным косяком, нащупала тайную выемку, в которой Ларичевы всегда прятали запасной дверной ключ. Он и теперь был здесь. Когда Ольга вошла в квартиру, Нелли с радостным визгом бросилась ей навстречу. Ольга обняла собаку, прижала к себе теплую собачью морду: «Милая моя, Нелли, как я по тебе скучала!»

Старый папин зонт в углу, потертый мамин ридикюль на трюмо, фикус в кадке — приметы прежней, драгоценной, потерянной жизни.

На кухне на плите стоял еще теплый чайник, на столе лежали мамина Библия, а чуть поодаль раскрытый блокнот Ксюты. «Наверное, пили чай перед уходом, мама читала, а Ксюта записывала в блокнот», — подумала Ольга. Вспомнив, как когда-то в детстве они с сестрой любили гадать на книгах, она взяла в руки томик и раскрыла его. Библия открылась на тринадцатой главе Первого послания апостола Павла к христианам Коринфа. «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто… — с волнением, как мамино благословение перед дальней дорогой и последующим ненастьем судьбы, прочла Ольга. — А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».

Она взглянула на часы — стрелки неумолимо отмеряли отпущенный ей лимит. Ольга вырвала лист бумаги из блокнота Ксюты — надо написать родным прощальное письмо. Но что им сказать, как найти единственно правильные слова, чтобы родные смогли понять ее и простить, она не знала. Тяжелый вздох — ну теперь уж как выйдет. Всю тяжесть вины и боль не уместить в скупые строки.

«Мои дорогие, любимые, обстоятельства складываются так, что я должна уехать из России. Обещаю, что вернусь сразу, как только это станет возможно. Простите меня. Знайте, что я очень люблю вас. Ваша Оля».

Она положила записку на мамину книгу, стараясь не думать о том, что ее близкие вернутся, прочтут это послание и осознают ее поступок. Но все же камнем на душу упала мысль: «А как бы я теперь посмотрела им в глаза, сказав, что уезжаю из России, при этом зная, что они-то остались здесь из-за меня?!» Может, к лучшему, что она не увидит их растерянности и то, как выражение радости на их лицах от мысли, что она жива, что с ней все хорошо, с течением времени сменится недоумением: «А как же так, Оленька? Ведь мы остались здесь потому, что ты так решила за всех, а ты вот уехала…»

И этот вопрос, даже если его на самом деле никто из Ларичевых никогда бы не задал, впоследствии долгие годы будет задавать себе сама Ольга.

Она вошла в свою комнату, бросила в чемоданчик связку писем Сергея, несколько дорогих сердцу семейных фотографий и потянулась в шкаф, где на верхней полке лежали вещи Сергея, переданные ей на хранение: крест, серебряное зеркало и картина. Она задумалась — взять Сережины вещи с собой в эмиграцию? Но все эти перемещения по революционной России, маршруты Одесса — Стамбул, казались сейчас такими опасными. Между тем времени на раздумья уже не было. Мысль о детском тайнике — углублении в стене ее комнаты, старом вентиляционном отверстии, в котором маленькая Оля прятала свои нелепые сокровища: фантики, открыточки, записочки от влюбленных в нее гимназистов, — пришла сама собой и показалась Ольге спасительной. Она отодвинула трюмо, заслонявшее подступ к углублению в стене, обернула Сережины вещи тканью и вложила их в свое тайное хранилище, будто запечатала в пещеру.

Ольга не знала, сможет ли сюда вернуться. Она вообще не была уверена, что уцелеет, выживет в предстоящих ей испытаниях, и надежды на то, что кто-то однажды найдет ее тайное послание, у нее тоже не было. И все-таки она спрятала эти безмерно дорогие ее сердцу сокровища в старый тайник, словно отправляя таким образом некое письмо в будущее. Ведь если для нее будущего нет, для кого-то оно наступит. А может статься, еще не все потеряно, и скоро она и впрямь сможет вернуться и передать эти вещи Сергею?

На прощание Ольга обняла Нелли: «Хорошая ты собака!», перекрестила фотографии родителей на стенах и вышла из дома.

Из окна автомобиля своего странного попутчика она смотрела на город, окутанный в это сентябрьское утро туманом. Хотя может быть, это застилавшие ее глаза слезы создавали эффект зыбкости и тумана, в котором теперь терялся и город, и ее настоящее и будущее?

Серая Фонтанка, серое небо, зыбкий, ускользающий, никому не принадлежащий город-призрак (да есть ли он на самом деле?); былое, грядущее — все в тумане, но что делать, в иные времена неопределенность становится естественным фоном.

Автомобиль отъезжал; еще раз взглянуть на мост, где они с Сергеем прощались, на родной дом, на окна родительской квартиры, и вот все скрылось, больше нет ничего.

Даже не слезы, а сильный спазм перехватил горло — не вздохнуть-не выдохнуть. Евгений молча протянул ей свой платок и отвернулся.

Она смотрела в окно, глотая слезы; вскоре исчезла и серенькая Фонтанка, и весь этот город с его площадями, дворцами, ангелами, со всеми адресами, где ее любили и ждали.

«Прощайте, прощайте! — беззвучно шептала Ольга. — Простите».

«А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».