Еще одна чашка кофе

КНИГА 2. ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 8

ГЛАВА 8

САМЫЙ ДЛИННЫЙ ДЕНЬ

Ленинград

Июнь, 1941 год

Из распахнутого окна консерватории доносились звуки фортепиано. Узнав любимую песню дочери из фильма «Дети капитана Гранта», Ксения заулыбалась, застучала туфелькой и тихонько начала подпевать в такт:

Спой нам, ветер, про славу и смелость,

Про ученых, героев, бойцов,

Чтоб сердце загорелось,

Чтоб каждому хотелось

Догнать и перегнать отцов!

Кто привык за победу бороться,

С нами вместе пускай запоет…

Даже всегда суровый, серьезный Николай в эту минуту не сдержался и улыбнулся:

— Ты, Ксюта, как девчонка!

Она и впрямь выглядела очень молодо для своих лет, ей никто бы не дал ее сорок с лишним: все такая же тоненькая девичья фигура, прямая осанка, лучистые глаза. Рядом с Николаем она выглядела едва ли не его дочерью.

В этот день у Ксюты было прекрасное настроение. Сегодня ее дочери Тане исполнилось девятнадцать лет, и сегодня Таня, студентка консерватории, сдавала последний экзамен. Кроме гордости за дочь, Ксения испытывала радость от того, что впереди у них с мужем отпуск, который они намеревались провести на даче в своем любимом Павловске. Собственно, они перебрались на дачу еще на прошлой неделе, но сегодня утром приехали в Ленинград, чтобы поздравить Таню с днем рождения и с окончанием курса консерватории.

Музыка все лилась из окон; Ксения опять застучала туфелькой и покружилась. Стоявший неподалеку темноволосый парень с букетом белых гвоздик взглянул на Ксению и невольно улыбнулся. В этот миг двери консерватории распахнулись, и на улицу выбежала студентка Таня Свешникова.

— Сдала-сдала! — закричала радостная, возбужденная Таня, подбегая к родителям. — Поздравляйте меня! Теперь впереди лето, каникулы! А вы чего здесь? Вы же на даче должны быть?

Ксения обняла дочь:

— Приехали тебя поздравить. Кстати, я заехала домой и оставила для твоих гостей наливку и торт. Танечка, до вечера еще много времени, день такой хороший, давай погуляем?

— Барышни, могу пригласить вас в какое-нибудь заведение! — подмигнул Николай.

Таня смущенно переминалась с ноги на ногу, теребила шнурки нотной папки.

— Что ты, Танечка? — удивилась Ксения.

— Родичи, не обижайтесь, но меня ждут, — смущенно пояснила Таня и едва повела глазами в сторону юноши с букетом белых гвоздик.

— Познакомишь? — улыбнулась Ксения.

— Олег, иди сюда! — крикнула Таня парню.

Тот с готовностью подбежал — смущенный, счастливый.

Николай протянул ему руку — ну, будем знакомы! взглянул строго, требовательно: ты, парень, смотри, дочь у меня одна, притом любимая!

Невысокий Олег — совсем мальчишка — окончательно смутился и сунул Тане белое облако махровых гвоздик.

— Мам-пап, мы пойдем, ладно? — улыбнулась Таня.

Ксения невольно залюбовалась дочерью — красивая, и так похожа на отца! Если Коля в молодости чем-то смутно напоминал льва, то Таня сейчас похожа на львенка: большелобая, глазастая, волосы кудрявятся золотой львиной гривой. И как ей идет это белое платье в горошек (Ксения сама сшила его дочери на день рождения), и черные лаковые туфельки с пряжечками.

— Приезжайте завтра с Олегом к нам на дачу? — предложила Ксения.

Таня помотала золотоволосой копной:

— Не получится, мам, завтра велопробег, мы с Олегом участвуем. Приеду к вам в понедельник!

Ксения вздохнула: характером Таня тоже пошла в Колю — упрямая, независимая, такую не переубедишь.

Подхватив своего верного рыцаря, Таня (юность, легкость, взбалмошность! в облаке свежих тугих гвоздичек) помчалась навстречу лету и счастью. Родители еще долго смотрели Тане вслед, пока ее лаковые пряжечки не скрылись за поворотом.

— Этот Олег — славный парень! — заключила Ксения. — Скромный, и глаза хорошие!

Николай пожал плечами:

— Поживем-увидим!

— Ой, Коль, ты всегда такой недоверчивый!

— Ты зато больно доверчивая, — хмыкнул Николай. — Ну что, Ксюта, было у меня две барышни, осталась одна! Барышня, разрешите вас пригласить на свидание?

Ксения серьезно кивнула: разрешаю! и взяла Николая под руку.

Ленинград шумел автомобильным гулом, гудками трамваев, птичьим щебетом, сверкал золотыми куполами соборов, свесившимся в Фонтанку солнцем. Горожане, радуясь погожему выходному дню, отдыхали, гуляли в парках.

Николай с Ксенией зашли в Летний сад, который обрадовался им как старым друзьям — отозвался, зашумел навстречу. У входа мороженщица торговала мороженым, из репродуктора неслась популярная в тот год «Рио-Рита».

Услышав песню, Ксения встрепенулась, повела плечиком — а хорошо-о! Она радовалась солнцу, молодой листве, любимому Коле и новеньким (в них было так удобно идти по аллеям!) туфлям фабрики «Скороход», похожим на Танечкины, только без пряжек; а еще новому платью, которое ей — она знала точно! — очень идет. На ней в этот день, как и на Тане, тоже было милое платье в горошек, но черное (месяц назад, удачно купив два симпатичных отреза тканей, Ксения сшила из них платья: дочери — светлое, себе темное в белый горошек).

Николай усадил Ксению на лавочку у пруда и принес ей мороженое. Ксения запрокинула голову вверх — ух, какое чистое-чистое, пронзительно голубое небо, только белые облачка плывут, как вон те лебеди по старому пруду, что напротив скамеечки. Прохладная сладость мороженого, томность фокстрота и Колины глаза… Смотрит на нее так по-особенному. Значит, заметил и новое платье, и туфли!

— Колька! — Ксения легонько, носочком туфельки задела краешек ботинка Николая.

— Ну что? — откликнулся Николай.

— А ничего! — то ли от мороженого, то ли от наплывающей с утра радости Ксения ощущала себя девчонкой — а девчонкам, что ж, все можно! — и она, совсем как в детстве, показала ему язык. То-то же! Вот так!

Намотали кругов по саду (даже статуи от них устали — сколько можно ходить туда-сюда!) и вышли через другой вход — со стороны набережной. А там тоже продавали мороженое.

Николай подмигнул Ксении:

— Еще по эскимо?

Ксения кивнула:

— А давай!

С мороженым вышли на Фонтанку, где плавилось солнце и нежились утки.

Гуляли-гуляли по городу, а устав, зашли в ту кондитерскую, где до революции старшие Ларичевы заказывали пирог «Двенадцатой ночи». Здесь теперь была пирожковая. Николай принес кофе и поставил перед Ксенией здоровущую тарелку с румяными братцами-пирожками.

Сидя за столиком у огромного панорамного окна с видом на улицу, Ксения увидела в окно, как старичок с тростью ведет на поводке смешную таксу. Такса была такая длинная, чуть не длиннее тросточки. А в доме напротив, из окна на третьем этаже, симпатичная девочка пускала зеркальцем солнечного зайца. Ой! — девочкин заяц проскакал по собачьей морде, а потом прыгнул Ксении на лицо и побежал по столику.

— Возьмем еще пирожков с собой? — предложил Николай.

Подхватив кулек с пирожками, они вышли из пирожковой и, увидев на углу громыхающий трамвай, не сговариваясь, заскочили в него.

— А куда едем-то? — засмеялся Николай

— А неважно! — махнула рукой Ксения. — Давай в Коломну, до Тургеневской площади! Такой красивый маршрут!

Они уселись на сиденья на пустой задней площадке, и трамвай повез их через весь город. Ксения прижалась к Колиному плечу, сощурилась от света. Солнце большим рыжим, разомлевшим котом развалилось в небе.

«А хорошо бы кота завести! — подумала Ксения. — Вот возьму у тети Нюры котенка, у них как раз кошка окотилась». Она посмотрела на Колю — а Коля-то разомлел на солнце, задремал.

— Коль, приехали!

Нагулявшись по Коломне, тем же трамваем вернулись обратно, на Фонтанку. Когда вышли на набережную, Ксения вдруг увидела в небе над городом черные точки аэростатов и встревожилась.

— Отчего это, Коль?

— Учения идут, — успокоил Николай. — Слушай, а может, заночуем сегодня в городе? Я бы завтра сходил на стадион, будет теннисный матч, наши с украинцами играют?!

Ксения пожала плечами:

— Зачем Тане мешать? Вечером к ней придут ребята, наверняка допоздна засидятся. А мы будем их смущать. Нет уж, поехали на дачу.

Хотя в Павловск добрались уже поздно вечером, было по-прежнему светло — стояли белые ночи. Ксения накрыла стол на веранде; графин с наливкой, варенье в блюдечках, пузатый чайник в розовых цветах (мама его так любила, говорила, что чувствует себя купчихой, когда пьет из него чай). В саду стрекотал кузнечик, ветер приносил запахи засыпающих цветов.

Ксения разлила рубиновую наливку по рюмочкам.

— За Танин день рождения! — сказал Николай.

— За Танечку! Будем здоровы и великодушны! — Уже ополовинив рюмочку, Ксения спохватилась и поспешно добавила: — И за мир!

Несмотря на поздний вечер, спать совсем не хотелось, и, судя по всему, не только Ксении с Николаем. Их соседи по даче сегодня отмечали золотую свадьбу и крутили все ту же «Рио-Риту». Негромко, подыгрывая кузнечику, звучал фокстрот, затанцевавший в этом году всю страну. Николай встал и, церемонно склонив голову, пригласил Ксению на танец.

— Та-та, та-та-та, та — застучали по веранде лаковые туфельки, от задорного фокстрота (а, может, и от волшебной наливки) сердца супругов бились сильнее и кровь бурлила, как в их далекой, огненной молодости.

Дурманящий запах цветов из сада, крепкая мужская рука, сжимающая под нежным шифоном платья тоненькую женскую талию, хрупкие, почти девичьи руки на сильных плечах мужчины. У Ксюты чуть закружилась голова — она любит его, все так же его любит. От непонятного, подступившего волнения Николай сбился с такта.

— Да ну тебя, Коля, ты как медведь, — засмеялась Ксения, — все ноги мне отдавил.

Танцор из Николая был не очень! Между тем его рука попыталась расстегнуть крючок на ее платье.

— Колька, не хулигань, порвешь, — мягко отстранилась Ксения и нежно коснулась его щеки. — Пусти. Потом, потом…

Он послушался — отпустил ее, вернулся за стол, взял в руки свежую газету.

— О, слышишь, Ксюта, — Николай потряс газетой, — завтра, двадцать второго июня, будет самый длинный день в году!

Ксения кивнула — надо же!

В небе раздавались раскаты грома, собиралась гроза.

Николай посидел еще немного, допил чай и сказал, что идет спать.

— Иди, я еще посижу! Такой прекрасный вечер! — улыбнулась Ксения. — Коль, хотела спросить: я кота заведу. Ты не против?

— Кот — дело хорошее, — зевнул Николай. — Только помордастее бери.

Он ушел в дом.

Ксения спустилась на крылечко, присела на ступеньку. Как-то вдруг вспомнилось, как они в детстве просиживали на этом крыльце с Олей, выбалтывая друг другу нехитрые свои детские секреты.

Оля — Олечка… Сердце заныло, как бывало всегда, когда Ксения думала о сестре. Нынешней весной, в апреле, она получила письмо от Ольги из Парижа — первое за долгий промежуток времени. В этот раз письмо принес некий знакомый Дмитрия Щербатова (сам Дмитрий больше не бывал за рубежом).

В письме Ольга написала, что она собиралась приехать в Советский Союз еще год назад, но этим планам помешала война. Не исключая своего приезда в Ленинград после войны, Ольга все же сочла нужным — на тот случай, если приезд по каким-то причинам не состоится — сообщить Ксении «несколько важных вещей». Во-первых, Ольга написала, что в восемнадцатом году, во время ареста, она не давала показаний против Николая и его товарищей, что ее тогда намеренно оговорили, и просила передать это Николаю. Не считая себя виновной в этом вопросе, Ольга, однако, не снимала с себя вины за другое и просила у близких прощения за ее безрассудства, осложнившие им жизнь. Кроме того, в письме она сообщила о вещах Сергея, спрятанных в квартире Ларичевых. Ольга упомянула, что среди предметов, хранящихся в тайнике, есть картина, обладающая музейной ценностью. «Ксюта, второй слой краски скрывает высокохудожественное полотно, настоящий живописный шедевр! Если мне когда-нибудь удастся приехать в Ленинград, я передам эту картину в Эрмитаж, но если я по каким-то причинам не смогу вернуться, вы с Колей должны будете сделать это вместо меня».

Письмо сестры растревожило Ксению — со дна души поднялась целая буря чувств, эмоций, страхов. Ксения и отчаянно хотела увидеть Ольгу, и в то же время понимала, что приезд родственницы из-за рубежа, имеющей своеобразную биографию, может отозваться последствиями и навлечь опасность на Колю и Таню. А еще — это уж с самой глубины сердца — наружу вырвался страх потерять Колю. Все эти годы рядом с ним Ксения была счастлива, но все-таки помнила, что любит он — блистательную, роковую Олю, а она — лишь бледная копия своей старшей сестры. Кто знает, как отзовется в Колином сердце приезд Ольги?

Ксения обрывала подобные мысли, считая их недостойными — я не должна так думать, не должна!

И все-таки она не могла решиться сказать Коле о письме Ольги. Хотя однажды она уже почти собралась, вздохнула (вот сейчас все ему скажу!) и — промолчала, струсила.

На фоне этих грозовых раскатов души (подобных тем, какие сейчас грохотали над Павловском) Ксения не придала особенного значения истории с картиной. Она, конечно, заглянула в тайник, посмотрела на Сережины вещи, но картина не произвела на нее сильного впечатления. Нелепый попугай, под которым якобы прячется шедевр?

Ксения слишком хорошо знала свою сестру, которая всегда имела склонность к преувеличению, а посему в итоге рассудила, что, может, картина из коллекции Сережиного деда и впрямь обладает некой ценностью, но насчет ее музейного значения Оля, по своему обыкновению, наверняка передергивает. В результате мучительных раздумий и сомнений Ксения решила пока оставить все как есть. Она убрала вещи Сергея обратно в тайник («ведь может статься, Оля все-таки приедет, когда Париж освободят, и сама распорядится их судьбой!») и ничего не сказала Николаю о письме Ольги. Однако ее не покидало чувство вины перед сестрой. Ксения сомневалась — правильно ли она поступила?

Дождь застучал по крыше веранды и ступеням крылечка. Началась гроза. Ксения встала, вернулась на веранду. Ей вдруг вспомнилось, как в детстве она панически боялась грозы, а Оля обнимала ее и успокаивала.

Оля, милая Оля… Как ты там? Страшно подумать — в Париже сейчас немцы. Только бы с тобой не случилось ничего плохого!

Гроза была сильной, но недолгой — отгремела, улеглась. Стало тихо, покойно, лишь в саду старательно пиликал зеленый кузнец-музыкант. Белая ночь плыла над землей.

«Какой хороший день! — подумала Ксения. — И завтра будет хороший — самый длинный в году!»

Утром пили чай на веранде. Ксения разогрела оставшиеся пирожки из пирожковой и подумала: сегодня своих напеку, с капустой и с яблоками.

— После завтрака начну латать крышу, — Николай отогнал большого шмеля, кружившего над блюдечком с вареньем.

Ксения кивнула — вот это правильно, давно пора дом подправить.

— Коль, а давай завтра спозаранку за грибами?

— А давай! — улыбнулся Николай.

На веранду заглянула соседка тетя Нюра — принесла бидон молока. Ксения договорилась, что после обеда зайдет к ней посмотреть котят. «Да, тетя Нюра, решили завести котенка. Возьмем, когда чуть подрастут. Серого или рыжего? Да неважно!»

Ксения подлила Николаю еще чая, забелила его, как любил Николай, молоком. Скрипнула калитка. «Наверное, тетя Нюра вернулась!» — успела подумать Ксения. Но по дорожке к дому бежала взволнованная Таня.

Она взлетела по ступенькам, задела бидон с молоком и крикнула:

— Мама-папа, война!

Молоко потекло по ступенькам (кажется, это уже было когда-то, много лет назад, а когда — теперь не вспомнить).

Таня эмоционально и быстро пересказала сообщение от Советского информбюро, зачитанное по радио, описала, что сейчас происходит в городе, и заплакала.

— Война, да как же?! — так и осела Ксения.

— Все-таки началась! — пробормотал Николай.

Ксения беспомощно посмотрела на мужа — значит, догадывался, знал? Это я, дура, растворилась в счастье, хлопотах и ничего не замечала.

— Ладно вам, — вздохнул Николай, — война будет быстрой и ограничится приграничными боями.

Ксения замерла — и хотелось верить, и не могла, потому что в душе, как вот это молоко по траве, уже разливалось страшное предчувствие беды.

Через несколько дней Николай ушел на фронт добровольцем.

— Ты можешь не идти, у тебя отсрочка, на заводе тоже нужно кому-то работать, ну зачем ты?! — заплакала Ксения.

— Я не могу, — молча, глазами, сказал Николай. — Моя страна. Мой город. Я должен.

И как остановишь?!

Узнав, что следующим утром Николай уходит на призывной пункт, Ксения закрепила мужу пуговицы на гимнастерке, собрала ему в дорогу нехитрые вещи: чай, табак, семейную фотографию с маленькой Таней.

Белые ночи короткие, но эта для их семьи была долгой, никто не сомкнул глаз.

Ранним утром, когда Николай собрался, Ксения с Таней выбежали в коридор. Ксения взмолилась: «Колечка, мы только до моста тебя проводим, пожалуйста?!»

У моста остановились. Ксения смотрела на любимое лицо, отмечая, что Коля как-то резко постарел — за несколько дней злой метелью выбелило виски, а на лбу пролегла глубокая складка. «Мне бы стереть эту складку губами, всей нежностью — я бы смогла…» — проговорила про себя Ксения.

Белая ночь уже сменилась утром, обещавшим превратиться в погожий летний день. Над водой кружили чайки, неспешно текла Фонтанка, перевидавшая на своем веку много таких прощаний.

— Ну ладно вам, — не выдержал Николай, взглянув на заплаканных жену и дочь. — Говорю же — война будет недолгой, скоро вернусь. До осени еще и крышу починю, и за грибами сходим, слышишь, Ксюта?

Ксения с Таней молчали.

— Пора, — вздохнул Николай, — долгие прощания — долгие слезы, ни к чему это. Вот что, Таня, — он обернулся к дочери, — ты, если что, береги мать!

Таня кивнула:

— Конечно, папа. Все будет хорошо. О нас не волнуйся!

Ксения, услышав слова мужа, сначала удивилась — обычно просят мать беречь дочь, но тут же поняла, почему Коля сказал иначе. Николай и раньше говорил, что Таня сильная — львиная порода — в него, а вот Ксению он всегда считал нежной, слабенькой и так к ней и относился.

— Дурак ты, Колька, — с улыбкой, в которой застыла слеза, прошептала Ксения, — я очень сильная. Вот увидишь.

Правда, когда Коля перешел по мосту и скрылся из виду, она почувствовала себя такой же слабой, как тополиный или одуванчиковый пух, — ветер подхватит и понесет.

Город без Коли, комната без Коли — безжизненная территория и оглушительная тишина.

Всякий раз, когда ей было плохо, трудно жить или, напротив, в прекраснодушные моменты радости, Ксения просила дочь сыграть ей на фортепиано. Вот и теперь эту невыносимую, разрывающую слух, как сотни снарядов, тишину могла заполнить только музыка.

— Танечка, сыграй мне что-нибудь! — попросила Ксения.

Таня кивнула, села за фортепиано и начала играть Второй концерт Рахманинова. Ксения вспомнила, как ее мама когда-то тоже часто просила: «Ксюта, сыграй нам что-нибудь!» А уже больной, незадолго до смерти, в суровую революционную осень, она как-то вздохнула: «Жаль умирать, на свете столько хорошей музыки!»

Ксения с детства любила музыку, хотела стать музыкантом, но несмотря на то, что в юности она отдала много сил игре на фортепиано, большим музыкантом она так и не стала. Когда-то в молодости, поняв, что настоящего таланта бог ей не дал, Ксения затосковала, но затем успокоилась, и, осознав отпущенный ей предел, нашла в себе мужество достойно, смиренно принять свое непопадание в «великие» и решила просто жить — трудиться, быть полезной семье, другим людям. Как бы там ни было, ее любовь к музыке отозвалась в дочери, а вот уже у Тани обнаружился настоящий талант. В свои девятнадцать лет Таня была зрелой, сильной пианисткой, любимицей всех преподавателей музыкальной консерватории, где она училась.

Музыка, величественная, печальная, заполняла собой квартиру, вырывалась в окна, плыла над Фонтанкой, отменяя пространство и время; c такой — человеку рождаться на свет, под такую — прощаться с миром и умирать, от такой — исцеляться от болезней и тоски.

Наконец Таня закончила играть — последний аккорд должен был стать финальной точкой, но теперь финал воспринимался как многоточие. Слишком уж все было непонятно сейчас: что будет с нами, с Родиной? Чего ждать, на что надеяться?

— А как же теперь, мам? — спросила Таня. — Что нам, что мне делать?

Ксения обняла дочь:

— Танечка, ты занимайся музыкой! Вот твое дело.

— Хорошо! — кивнула Таня.

Она подошла к открытому окну, и ее лицо озарилось улыбкой.

Ксения тоже выглянула на улицу и увидела у моста Таниного приятеля Олега.

— Ждет тебя твой кавалер? — улыбнулась Ксения.

— Да он всюду за мной как хвост ходит! — смутилась Таня.

— Но ты вроде не возражаешь?

— Не возражаю, — легко согласилась Таня. — Он — хороший. Вы потом его узнаете и поймете, что он за человек. Ну, я пойду, мама?!

Ксения смотрела в окно, как Таня шла по набережной — золотые волосы, платье в горошек, туфельки с пряжечками. Хорошенькая!

А на следующий день Таня пришла домой в новенькой гимнастерке и в солдатских сапогах.

— Мама, я ухожу на фронт! Мы с Олегом записались добровольцами!

Ксения ахнула:

— Ты оставляешь меня одну?

—Я не оставляю, мама, — улыбнулась Таня. — Я иду тебя защищать. Это разные вещи.

— Таня, я не пущу, — вскинулась Ксения. — Отец ушел, он, мужчина, должен! А тебя не пущу!

— Я тоже должна. Не надо, мам, все решено.

Ксения заплакала:

— Но как же музыка?

Таня обняла ее:

— Все будет после войны, мамочка! Мы вернемся, и будет тогда музыка!

Ксения смотрела, как собирается дочь — ни сил, ни слез больше не было.

И когда Таня спросила, сыграть ли ей что-нибудь, Ксения только слабо кивнула.

— Сегодня непременно что-то веселое! — решила Таня, и заиграла, и запела задорно:

Спой нам, ветер, про чащи лесные,

Про звериный запутанный след,

Про шорохи ночные,

Про мускулы стальные,

Про радость боевых побед!

Ксения смахнула слезу — чистые, юные, почти дети, неисправимые идеалисты, что-то вас ждет дальше?

На следующее утро Ксения провожала уже Таню.

— Только до моста, мам, дальше не надо, — попросила Таня. — А то я не выдержу — плакать начну. А мне нельзя.

Они вышли на набережную. Верный Олег ждал у моста.

Ксения смотрела на их чистые, юношеские лица и от боли и растерянности не знала, что им сказать. А ведь надо было что-то сказать, надо.

— Олег, приезжайте к нам на дачу, — растерянно промолвила Ксения, — потом, когда… — Она сбилась и замолчала.

Олег, невысокий, щуплый, тоже уже, как и Таня, одетый в военную форму, улыбнулся и пожал Ксении руку:

— Спасибо за приглашение! Я обязательно приеду!

Таня обняла мать на прощание, и они с Олегом пошли.

Ксения перекрестила их вслед. Вцепившись в ограду моста, она смотрела, как дети уходят. На середине моста Олег обернулся и помахал ей. А вот Таня шла не оборачиваясь, и Ксения знала — почему; когда уходить так трудно, лучше не оглядываться.

Таня, Танечка… Ксения прошептала запоздалые слова, которые теперь уж ни Таня, ни этот мальчик не услышат, и проговорила куда-то внутрь себя, и вверх, кому-то, кто может и должен защитить: «Господи, спаси и сохрани! Верни их домой живыми!»

Вернувшись в квартиру, Ксения упала без сил. Но на следующее утро она встала, чтобы рыть окопы, «щели», дежурить на крышах. Ей нужно было знать, что и она чем-то может быть сейчас полезна. Стране, Ленинграду, Тане и Коле.