Еще одна чашка кофе

КНИГА 1. ЧАСТЬ 3. ГЛАВА 16

ГЛАВА 16

СЕВЕРНАЯ АКВАРЕЛЬ

Лина смотрела на Данилу, просившего ее остаться, со страхом и недоверием.

— Тебе не обязательно решать что-то сейчас, — вздохнул Данила, — просто останься, живи здесь, у меня. Я ничем тебя не побеспокою. Считай, что я твой старший брат.

— У меня никогда не было старшего брата, — улыбнулась Лина.

— Ну теперь будет. А сейчас мы будем пить чай.

Данила заварил чай, смешал хлопья с молоком. Лина сидела за столом здесь же, на кухне. Если не знать о событиях прошлой бурной ночи, со стороны можно было представить, что это будничное, семейное утро супружеской пары.

Данила поставил перед ней тарелку и чуть не насильно вложил ложку в ее руку. Где-то в глубине квартиры затренькал телефон, и Данила вышел.

Оставшись одна, Лина отодвинула тарелку и подошла к окну. Серый октябрьский денек только начинался и легко мог обернуться и солнечным погожим днем, и свинцово-пасмурным — пока было непонятно, чего от него ждать. Лина посмотрела на тихую, просыпающуюся улицу, словно загадала что-то важное. Кого она сейчас увидит — подонка, сломавшего ей жизнь, или что-то хорошее? И тут же внизу раздались смех и голоса. По улице шли смешная девочка-барменша из кофейни напротив (копна кудрявых волос, красное пальтецо) и симпатичный модный парень-бармен из этой же кофейни. Они шли — прелесть какая! (Лина невольно улыбнулась) — держась за руки.

— Это мои друзья, — Данила возник за ее спиной. — Я обязательно вас познакомлю. Вы подружитесь.

Лина обернулась к нему.

Он сжал ее руку:

— Все будет хорошо. Только дай мне немного времени.

Лина вздохнула — нет, все, что было хорошего — осталось там, в другой жизни; для нее лимит счастья исчерпан. Да и времени у нее нет, как и понимания, что делать дальше. Лина вдруг почувствовала какую-то неимоверную усталость и растерянность, словно она зашла в дремучий темный лес, пытается из него выбраться, но никаких ориентиров не имеет; пространство вокруг смыкается, лес разрастается, уже и на шаг вперед ничего не видно. Единственное, что ей было ясно, что теперь последовать прежнему плану и убить Виктора здесь — в доме, в подъезде, означает подставить Данилу. Ведь следствие наверняка в первую очередь заинтересуется соседями убитого, а, значит, Данила в числе первых окажется под подозрением. И если раньше ее это не волновало, то теперь так поступить с ним она не могла. Поезд ее трагедии по нему не проедет — решено.

Значит, ей нужен другой план, но на его обдумывание понадобятся время и силы. Выходит, самое правильное теперь — выжидать, следить за тем, как развернется ситуация. Хорошо, она подождет, сколько потребуется, а пока будет набираться сил, как та уточка со сломанным крылом, из сказки, оставшаяся на зимовье, а потом… Ну там будет видно.

— Я собирался разбирать фотографии для следующей выставки, — сказал Данила, — не поможешь мне отобрать подходящие?

Лина удивленно на него посмотрела — о чем он вообще? — и пожала плечами: ладно, давай.

Поначалу Лина рассматривала снимки Данилы нехотя — машинально, из желания поскорее от него отделаться, но постепенно эти пойманные и запечатленные фотографом эпизоды чужих жизней, фрагменты мира во всей его яркости и многообразии увлекли ее. Снимки пустыни напоминали снимки из космоса и завораживали, кадры с животными имели свою драматургию. В каждом снимке Данилы был обнаженный нерв; фотографии заключенных, стариков, детей и в особенности военные снимки фотографа Суворова обладали такой энергетикой, которая искрила даже через экран. В какой-то миг Лина оторвалась от снимков и внимательно посмотрела на сидящего рядом с ней перед экраном ноутбука Данилу. Взъерошенные волосы, рыжеватая бородка, основательность в каждом жесте — что она вообще знает об этом мужчине, с которым ее так странно — лоб в лоб — столкнула судьба?

— А ты и на войне бывал? — спросила Лина.

— Доводилось, — коротко ответил Данила.

Рассказывать ни о войне, ни о своих подвигах он не любил. Он в принципе не любил много говорить.

Она перевела взгляд на его большие и сильные руки, лежавшие на столе рядом с ее ладонью, вспомнила его обнаженное тело, которое могла рассмотреть и рассмотрела прошлой ночью. «А ничего-то я о тебе и не знаю», — вздохнула Лина. Единственное, что она понимала, что этот мужчина — ее лобовое столкновение — не такой, как все.

В его фотографиях отражался мир, запечатленный глазами человека, повидавшего много чужой боли и страданий. При этом он не фиксировал чужие страдания равнодушно, но — вот это было видно! — отзывался на нее.

— Занятный ты парень, фотограф Суворов, — усмехнулась Лина. — Жаль, что мы не встретились с тобой раньше — минус мою разбитую жизнь назад. Наверное, я бы влюбилась в тебя без оглядки и, возможно даже, мы были бы очень счастливы.

Данила отвлекся от экрана, посмотрел на нее и вдруг накрыл ее ладонь своей большой сильной рукой, как придавил:

— Да, жаль, что не встретились раньше. Но хорошо, что вообще встретились.

Она руки не убрала, и они так и сидели, смотрели другие фотографии.

Когда за окнами стемнело, Данила выключил компьютер.

— Уже вечер, вот мы с тобой засиделись! Хочешь пройтись?

Лина сжалась — нет, выходить из квартиры в подъезд, проходить мимо той двери она не хотела. Данила, кажется, все понял.

— Ладно, проведем вечер дома. Я быстро сгоняю в магазин, куплю что-нибудь на ужин. — Он натянул куртку, пошел к дверям, но вдруг остановился на пороге. — А ты никуда не уйдешь? Дождешься меня?

Лина молча кивнула.

Когда Данила ушел, она прошла в его комнату и открыла ящик стола, в который он ночью убрал пистолет. Ящик оказался пуст. Выходит, Данила спрятал пистолет от нее.

Данила придумал оригинальную концепцию вечера — он вернулся с бутылкой кальвадоса, с закусками и с большим пакетом, наполненным яблоками разных сортов.

— Яблочный вечер? — улыбнулась Лина. — Мне нравится.

Она подняла рюмку, посмотрела на свет — кальвадос отливал золотистым оттенком, источал фруктовый аромат миллиона яблочных косточек. На блюде лежали яблоки — крутобокие красные и зеленые антоновские. Лина глотнула кальвадос — по телу мгновенно разлилось тепло.

Данила разрезал брызнувшее соком яблоко и протянул ей половинку:

— Держи.

— Послушай, я хотела тебя спросить, — начала Лина. — Если ты с самого начала понимал, что я тебе вру, что я веду с тобой какую-то игру, зачем стал со мной встречаться, пустил к себе жить? Ну ты же мог послать меня на хер, забить на все? Избежать нашего лобового столкновения?

— Как тебе объяснить… Понимаешь, я вообще так живу. Если жизнь подкидывает мне что-то неожиданное, незапланированное, я на это соглашаюсь. Неожиданные вещи — вообще самое интересное, что может с нами случиться. Принцип пуркуа па — почему бы и нет? Не надо отказываться от того, что предлагает жизнь. А потом… В тебе было что-то невыразимо притягательное, — Данила улыбнулся, — и остается.

Лина взяла яблоко, покатала его в руках — оно пахло летом, солнцем и почему-то детством.

— А знаешь, — даже не Даниле, а неизвестно кому сказала Лина, — однажды в детстве, когда я очень болела, я попросила маму нарезать мне яблоко. У меня тогда не было сил его грызть. И с тех пор я полюбила есть их нарезанными на дольки. И мама всегда их мне нарезала — каждое яблоко. Так было и в моем детстве, и потом, когда я выросла. А теперь ее нет. И никто и никогда в моей жизни больше не нарежет мне яблоко. Никто и никогда не будет любить меня так, как она.

Лина положила яблоко на стол.

— Спасибо за кальвадос. Спокойной ночи. Я пойду спать.

Утром, проснувшись, Лина вышла на кухню. На столе лежала записка.

«Доброе утро, — писал Данила. — Я уехал по работе в область, вернусь вечером. Завтрак на столе. Чай заварен в чайнике. До вечера!»

Вместо подписи Данила нарисовал смеющийся смайлик. Рисовать фотограф Суворов не очень умел — смайлик вышел кривеньким.

Лина улыбнулась, отложила записку. Она налила себе чай, сняла с тарелки салфетку и застыла. На тарелке, кроме бутербродов, лежали яблоки — краснобокое и зеленое. Они были заботливо нарезаны на аккуратные дольки.

Люди по-разному признаются в любви. Кто-то красиво, устраивая спектакли, кто-то застенчиво, кто-то с яростью (да, я люблю тебя, а ты, идиот, так этого и не понял!), некоторые с упреком (я люблю тебя, а ты меня — нет), иные с разъяснениями (я люблю тебя, потому что — бесконечная россыпь этих самых «потому»). А фотограф Суворов признался в любви без слов. Он просто запомнил вчера, что для нее это почему-то важно, что она так любит есть яблоки, и машинально, без всяких красивых жестов, сделал, как она хочет, даже не отдавая себе в этом отчета.

Лина замерла — такое чувство, будто небо обрушилось! — и вздохнула. Вот только еще любви мне не хватало.

Лина не могла видеть (но чувствовать, наверное, могла), что в этот миг где-то на трассе Данила вдруг остановил свой большой черный джип, свернул на обочину и вышел на берег залива.

С залива дул бешеный ветер, раскачивая и сотрясая, кажется, даже горизонт. Какое-то новое, большое и сильное чувство теснилось у Данилы в груди, накатывало на него, как это взбешенное северное море на берег. И ничего подобного он прежде не знал.

У него вдруг мелькнула (как туча набежала) тревожная мысль: что вечером он вернется домой, а Лины там нет. Она ушла, сбежала, и попробуй потом ее найди.

Он сел в машину и погнал обратно в город — быстро, быстро, чтобы быстрее увидеть ее.

По пути, в машине, он слушал одну и ту же песню своего любимого музыканта (с песнями этой группы Данила объездил весь мир), снова и снова, по кругу. И мужской, такой честный голос, без всяких ненужных слащавых красивостей (вот слова настоящего мужика) повторял кристально честную и искреннюю формулу любви.

«Я бы все послал, если бы не ты».

Две недели спустя

Еще одно утро — еще одна чашка кофе. По утрам Данила ходил в «Экипаж» и приносил Лине крепкий горячий кофе. Лина ждала его дома — выходить на улицу ей по-прежнему не представлялось возможным, ей казалось, что она не сможет пройти мимо двери Виктора.

Но сегодняшним утром, уже на пороге, Данила вдруг обернулся:

— Пойдем в кофейню и выпьем кофе там? Я познакомлю тебя с ребятами!

И Лина кивнула: идем. В конце концов не прятаться же ей всю оставшуюся жизнь.

Когда они вышли на лестничную площадку, Данила взял ее за руку — спокойно, я рядом! и вывел из подъезда.

Девочка-барменша в серой кепке так обрадовалась, увидев их, что просто разлетелась к ним навстречу.

— Привет! Я Теона!

Она улыбалась искренне и широко, и Лина мгновенно почувствовала к ней симпатию. К ним тут же подошел уже знакомый Лине парень-бармен, такой симпатичный и модный, как будто он сошел с глянцевой картинки. В отличие от своей открытой подруги, он смотрел на Лину недоверчиво. Но после того, как Данила что-то шепнул ему, взгляд парня смягчился.

Лина назвала свое имя и предложила перейти на «ты».

Бармен Леша кивнул, метнулся куда-то в сторону, а потом вернулся с такой золотистой горой свежеиспеченных круассанов, что по ним легко можно было бы взобраться на Эверест. Поставив круассаны на столик перед Линой, Леша заговорил с ней.

— Вот ваш… твой друг капучино пьет, как девушка, представляешь, да? — Леша строго посмотрел на Лину, как будто она лично несла ответственность за выбор Данилы, и продолжил. — А тебе что принести? Какой кофе любишь ты?

— Ваш знаменитый «Черный капитан». Только его. И повторить дважды, — произнесла заветный пароль Лина.

Леша засиял, как будто услышал самую приятную фразу на свете.

Он не мог знать, что перед тем, как войти в кофейню, Данила предупредил подругу, что если она попросит «Капитана», ее в «Экипаже» сразу признают своей.

Вернувшись с чашкой кофе, Леша шепнул Лине уже как близкой знакомой:

— А ты на Данилу в окно смотрела, потому что хотела с ним познакомиться, да?

Лина взглянула в его зеленые распахнутые глаза — соврать этому парню было невозможно, а рассказать правду тем более. Она застыла, пытаясь что-то выдавить.

Леша, уловив ее терзания, махнул рукой:

— Да ничего, я все понял как надо!

Он заговорщически подмигнул ей и поднял вверх большой палец, кивнув в сторону Данилы, дескать: правильный выбор, Суворов — парень что надо.

— Леха, заверни нам пирог с собой, — попросил Данила. — Мы с Линой собираемся на пикник.

— А кедровые корзинки на подложке из манго для твоей девушки положить, Даня!? — подскочила невесть откуда взявшаяся Манана.

— Обязательно, дорогая! — обрадовался Данила.

Когда они вышли на осеннюю солнечную улицу, Лина улыбнулась:

— Мне очень понравились твои друзья! Ты был прав — мы подружимся.

Данила взял ее за руку и повел за собой.

…Облетали последние листья, золотая осень догорала.

Полдня они провели в загородном парке — долго ходили по аллеям, усыпанным кленовыми листьями, собирали каштаны. А потом Данила вдруг с болью отметил, что уже совсем промозгло, а Лина одета не по сезону — все еще ходит в какой-то легкой куртке и даже не замечает, что ей холодно. На обратном пути, когда они ехали домой, он предложил заехать в магазин и купить ей пальто.

— Зачем? — пожала плечами Лина. — Не надо!

Он настоял на своем. Ему хотелось теперь думать о том, холодно ли ей, хорошо или плохо, короче говоря, он считал своим долгом заботиться о ней. Всегда.

Одним пальто Данила не ограничился. Лине пришлось согласиться не только на пальто, но и на свитера, и на осеннюю обувь. А еще Данила нашел для нее плед — бежевый в клетку, из нежнейшего кашемира, такой огромный и теплый, что в него можно было завернуться и пережить в нем холода, спрятаться в нем, как в доме, от всех бед на свете.

В этот вечер, засыпая под клетчатым пледом, Лина подумала, что она долго жила на планете, где бесконечно дул ветер, и вдруг ветер стих, и показалось солнце.

Проснувшись утром, она почувствовала протянувшийся по всей квартире горьковато-кофейный запах.

Выйдя на кухню, она увидела Данилу, который жарил каштаны.

— Ты проснулась? — обрадовался Данила. — Поехали, я хочу тебе кое-что показать.

— Куда? — удивилась Лина. — Еще ведь так рано?

— Увидишь.

…Данила привез ее в морской порт. Корабли, брызги волн, крики чаек, ветер и свежесть. И вновь у нее возникло ощущение, что для нее будто открылось другое измерение, где есть цвета, запахи, чувства; некий многомерный, яркий мир, которого она долго была лишена.

— Все еще будет, — улыбнулся Данила, словно услышал ее мысли.

И ей так захотелось ему поверить.

Данила действительно сдержал слово — ни единым поступком, ни одним словом он не дал ей понять, что она что-то ему должна, и он ни разу не напомнил ей об их первой и единственной сексуальной близости. Он обещал ей стать и стал для нее старшим братом, другом и отчасти отцом.

…Днем Данила обычно много работал, а Лина сидела рядом и помогала ему разбирать снимки. Ей нравился сам процесс погружения в другие миры, перемещения по свету с помощью фотографий Данилы, потому что это позволяло ей отвлечься от ее собственной жизни и боли. По этой же причине вечера она тоже предпочитала проводить таким образом, чтобы не думать ни о прошлом, ни о будущем, а заземлиться в настоящем, где все вроде бы хорошо и спокойно, где рядом есть великодушный человек, который не напрягает тебя и о тебе заботится, будто ты и в самом деле достойна его доброты и заботы.

Узнав, что Данила любит играть — в архаичные шахматы, в интеллектуальную «го» и в современные компьютерные игры, она попросила его научить всему, что он умеет. И вот они, бывало, часами проходили вместе игровые уровни в каком-нибудь условном, созданном причудливой фантазией сценариста и разработчиков игры мире. В этой виртуальной вселенной Лина могла стать орудием возмездия, пущенной в цель и достигшей ее стрелой мести. Она — безжалостный демон мщения — убивала своих врагов, отказывая им в пощаде и в праве на прощение. Или же напротив, ей хотелось уйти в какой-то совершенно иной — абстрактный мир шахмат, в котором вообще не существовало каких-то человеческих категорий, а только отточенная сталь интеллекта, доведенная до абсолюта выдержка и блестящие память и логика. В такие вечера она могла на час-другой зависнуть над шахматной доской, раздумывая о том, как ей обхитрить своего партнера. Иногда ей даже удавалось его обыграть (правда, Лина подозревала, что в этих редких случаях Данила ей просто подыгрывал из желания сделать приятное).

Вечер за вечером, ночь за ночью, осень пиликала на своей скрипочке дождей, рвала листья, поджигала ритуальные костры, а где-то за горизонтом собирались уже северные ветра, разгоняли-ускоряли грядущую зиму. А в странном городе, за всю свою историю перевидавшем сотни тысяч ритуальных костров, в старом доме, в большой квартире, похожей на пещеру (как все квартиры в старых петербургских домах), две души прибились друг к другу, может, в поисках тепла, или какого-то смысла, или просто потому что когда по улицам бродит осень, грозящая обернуться скорой зимой, людям все-таки лучше держаться рядом.

Их осенние вечера собирались как осенние листья в гербарий — резной дубовый, кленовый багряный, и добавим немного рябиновых. Иногда из парка они приносили домой осенние букеты листьев. И эти листья можно было читать по их прожилкам, как чьи-то письма о подступающей зиме с ее стужей и долгими-долгими — ах, до весны доживет не каждый из нас! — снегами.

Данила серьезно рассказывал ей, что листья как цветы — они все разные. «Вот, смотри, есть листья в форме сердечка или в форме щита, в форме ромба, округлые или острые, мелкие и очень крупные — как ладонь человека, протянутая тебе навстречу…»

И вот однажды, в один из особенно промозглых дождливых вечеров, когда Данила рассказывал ей про разноцветную лиственную почту, Лина на него засмотрелась: сильные руки, выпирающие из-под футболки мышцы, рыжеватая щетина небритой щеки, волнистые волосы. И ей захотелось зарыться лицом в его волосы, почувствовать уже ставший родным запах, прислониться к его лицу своим, и чтобы губы к губам, и — опрокинуться в океан нежности и забыть обо всем на свете.

…Лежали, слушали дождь.

— Заметь, ты сама этого захотела, — шепнул Данила, нарушив дождевое соло. — А я крепился — настоящий кремень!

— Да ты тоже вроде был не против, — усмехнулась Лина.

А кроме секса и животной страсти может быть еще и нежность. Это вообще не противоположные и не исключающие друг друга понятия.

Ее голова лежала на его груди, и Лина невольно сравнила ту их первую близость и сегодняшнюю. Тогда она резко, болезненно чувствовала насколько противоестественным было то, что произошло между ними — никому не нужный секс, вызывающий стеснение и желание немедленно разбежаться, оттолкнуться друг от друга в разные стороны и забыть об этом случайном эпизоде. И в этот раз, когда во всем, что случилось между ними, есть такая чистота и радость, что ими можно оправдать и возвеличить что угодно.

Она слышала, как бьется сердце Данилы. Ей вдруг вспомнилось, как он рассказывал о том, что Леша советовал ему начертить магический круг защиты. И подумалось, что когда она рядом с Данилой, сам факт его присутствия и есть та самая волшебная, ограждающая от всего плохого черта, за которую никакие беды и никакие враги не смогут просочиться.

Как странно… Эту ее нечаянную, нежданную любовь, кто-то — словно бы ради шутки или ей в утешение?! — нарисовал самой чистой акварелью.

Данила спал, а Лина сидела на подоконнике, завернувшись в свой любимый клетчатый плед. В городе бушевал ветер, в окнах «Экипажа» было темно, на улицах ни души; только мимо кофейни прошел мужчина с прической самурая, в сопровождении рыжей собаки-корги, и скрылся в ночи.

Спал город, спал возлюбленный Лины.

Лина не спала — мысли и чувства теснили друг друга. Какой странный жизненный кульбит — из уральского города судьба привела ее в центр Петербурга, столкнула с этим мужчиной и послала нежданную любовь.

И вот теперь она смотрит в это окно, в бессонную ночь — неспящий часовой осени. Изрядно растерявшийся часовой, переставший понимать, в чем его долг и предназначение. А правда, в чем оно — в том, чтобы отомстить за своих любимых умерших, или в том, чтобы в память о них остаться здесь и быть — вопреки всему — счастливой?

В очередной раз за последнее время Лина подумала о Лёне. Где он сейчас, что с ним? Как ему живется в детском доме? Его рисунок с домиком про счастье, которого заслуживает каждый человек, так и лежал в ее сумке. И всякий раз раскрывая его, Лина словно видела глаза Лёни, полные укора и надежды.

На мгновение у нее промелькнула шальная мысль — сейчас разбудить Данилу, рассказать ему о Лёне и предложить: а давай мы утром поедем искать парня и заберем его к себе?! Будем жить вот так счастливо — уютный дом, толстый кот на крылечке, ты, я, наш сын. И ты никогда не пожалеешь о том, что согласился взять нас к себе… Я обещаю!

Она знала, что, если у нее появится смысл жизни — Лёня и Данила, она сможет начать все сначала, стать сильной, жить ради них.

Лина сползла с окна, заглянула в лицо спящего Данилы, но… не стала его будить. Тысячи неразрешимых сомнений… А есть ли у нее моральное право нагружать Данилу грузом ответственности за судьбу Лёни и за ее судьбу, решать за него, связывать его собой, своими травмами, своей искалеченной жизнью? Но самым главным ее переживанием, царапающим как саднящая заноза, было чувство вины перед Данилой из-за того, что, рассказав ему свою историю, она все-таки кое-что от него утаила.

Теперь она хотела быть с ним честной и открыть ему и эту последнюю правду. Но не зная, как Данила отреагирует на ее признание и не потеряет ли она его после этого, она все время откладывала решающее объяснение.

… — Ты что, просидела так всю ночь? — Данила подошел, обнял ее. — Смотри, уже утро. Давай выпьем кофе и пойдем гулять?

По утренней, еще пустой улице ехал-громыхал старенький трамвайчик.

— А я в детстве любила сесть в трамвай и кататься по городу! — улыбнулась Лина.

Данила подтолкнул ее:

— А что нам мешает сделать это сейчас? Бежим!

Они сели в вагон и поехали через весь осенний город. А трамвай — это удивительное городское животное — никогда никуда не спешит, можно глазеть по сторонам и медленно ехать мимо дворцов, статуй, рек, парков, прохожих, мимо старой церкви, над куполами которой вдруг показалось солнце.

Лина оторвалась от окна и перевела взгляд на сидящего рядом Данилу. Усталое лицо, сейчас скорее некрасивое, темная, немного потрепанная (фотограф Суворов никогда не был модником) куртка с коричневыми пуговицами. Ее захлестнуло отчаянной нежностью, и она подумала, что все живущие на земле люди не стоят даже одной пуговицы на старой куртке Данилы. Лина невольно улыбнулась, вспомнив, что этим утром, выходя из дома, она оставила в квартире свой мобильный телефон. Потому что единственный человек, звонок от которого был для нее по-настоящему важен, находился рядом с ней, а слышать никого другого она не хотела. Так что в телефоне не было надобности.

Совершив большое осеннее путешествие, трамвай привез их обратно, к Летнему саду.

В аллеях сада было безлюдно. Деревья почти облетели, последнюю листву срывал ветер.

Данила коснулся ее озябшей руки и расстроился:

— Ну вот, рукавички забыла! Замерзла совсем!

Лина изумилась — именно так когда-то говорила ее мама.

Данила положил ее руку в свой карман, отогреваться.

Лина решилась — нельзя больше скрывать от него правду — сейчас, пусть будет сейчас.

— Послушай, есть кое-что, что я тебе не сказала. Планируя убийство, я была готова повесить его на тебя, если другого варианта не будет. Я собиралась убить эту тварь и сбежать, но это означало подставить тебя. Так вот я хочу, чтобы ты знал — я готова была предать тебя. Пока не полюбила.

Лина вздохнула: ну вот — теперь все. И может быть, после этого она потеряет его навсегда.

— Я знаю. Но это не важно. Это больше не имеет никакого значения. Никогда об этом не вспоминай, ладно?

Данила обнял ее, прижал к себе, и она уткнулась лицом в ту самую пуговицу на его куртке.