Хирургическое вмешательство

Глава 23. Кошмар или стационар…

Глава 23. Кошмар или стационар…

Аня все время ощущала себя, словно, в помешательстве. Уму непостижимо, как вся жизнь может перевернуться в одночасье! Она не хотела ни расстраивать, ни пугать подругу своими проблемами. Марьяна всегда недолюбливала Павла и относилась к нему слишком уж предвзято.

В итоге жизнь показала, что подруга абсолютно во всем оказалась права. Но Ане можно было ей об этом и не говорить, потому что Марьяна все это и так знает.

Анна с утра бегала по двору родителей Марьяны и в душе сама себя благодарила, что не успела поплакаться в жилетку подруге. Два дня назад — вечером случилась непоправимая трагедия с сестрой Марьяшки. В непростую семью Кислицыных пришла трагедия. И на фоне всего случившегося, Аня как-то осознала, что ее беда и не беда вовсе. И стало дышать легче. И силы появились в руках. А они ей теперь очень понадобятся.

Она не могла оставить без присмотра в одночасье осиротевший дом. Хозяйства тут было «кот наплакал». Две кошки, старый пес, десяток кур, противная комолая коза, так и норовящая на бедрах наставить синяков. Да семь штук огромных, словно шар индюков. Последние, так и вообще существовали без присмотра. Сами по себе ходили, куда вздумается, например, могли на ночь не вернуться в сарай.

Такой уклад Аню совершенно не устраивал. Она любила во всем исключительный порядок, и поэтому с утра ее основной задачей было починить деревянную вертушку на двери сарая, чтобы вечером загнать туда расфуфыренных гуляк и надежно закрыть дверь.

Федор помогал матери. Он процедил козье молоко и сразу же отнес его баб Нюре на продажу.

— Ма! — крикнул он от калитки. — Ты выпустила этих на улицу?

— Что?! — встрепенулась Аня. — Кого? Куда?

— Ну как кого? Эти пушистые попки уже машут своими веерами на том конце улицы.

— Ах ты ж! — в сердцах бросила она на землю камень, которым заколачивала гвоздь вертушки, — я же все дыры в заборе шифером закрыла.

— Значит не все, — деловито ответил Федор, поставил на траву у калитки чистую пустую баночку с деньгами внутри и побежал догонять беглецов. Спустя пятнадцать минут двор огласился недовольным кулдыканьем. Раздутые от собственной важности, с гордой осанкой, словно вельможи средневековья, индюки вошли во двор.

— Загоняй их в курятник, — скомандовала Аня, — у меня нет ни времени, ни желания бесконечно гоняться за ними.

— А там доски почти сгнили и отвалились, — показал рукой мальчик, — боюсь, эта часть забора таких увальней не удержит.

Аня тяжело вздохнула, с досадой осматривая ветхий забор и почти развалившийся курятник с дырявой крышей. Все тут уже давно пришло в упадок.

— Я дедушке позвонила. Он вечером придет, управится и сказал, глянет, что можно придумать, а пока будем надеяться, что они не догадаются туда лезть.

— Да уж, — не отрывал глаз Федя от индюков, — прям, не догадаются. Эти с синдромом бродяжничества.

А индюки тем временем кулдыкали да поглядывали на людей, а сами потихоньку изучали все щели в ветхом заборе. Аня погрозила им кулаком, но эта угроза мало испугала птиц серьезно настроенных сбежать.

— Ладно, пошли домой, — повернулась Аня, — в обед придем, глянем, сбежали или нет. Как твой животик, сынок? Мышцы уже не так болят?

— Неа, — как-то резко смутился Федор и низко опустил голову, — уже почти не болит.

— Так, — Аня взяла сына за руку и присела перед ним, внимательно заглядывая в глаза, — а маме кажется, что еще болит.

— Нет, мам, правда не болит, — мялся мальчик, избегая взгляда матери.

— Сына, — ласково проговорила Аня, — маме надо всегда говорить правду, все, все как есть.

— Да я как есть и говорю, — встрепенулся Федя, все еще бегая взглядом по земле, — это ерунда. Даже не болит.

— Я слушаю, — мягко, но твердо проговорила Аня.

Федя немного обдумал свою речь и, выдохнув, сказал.

— У меня, когда я в туалет хожу пописать, вот тут неприятно тянет. Но ничего не болит. Честно-честно! Это я мышцы и там тоже потянул.

Он рукой чиркнул себе по паху, показывая, где именно испытывает дискомфорт.

— Знаешь, что, — спокойно сказала Аня, вставая, — а давай все же сходим к нашему фельдшеру. Пусть просто глянет и скажет, что все нормально, может, чем растереть посоветует, и все быстрее заживет. Хорошо?

Федя не сильно обрадовался такой перспективе, ходить куда-то там, и еще раз кому-то рассказывать, где у него тянет, когда он по-маленькому в туалет ходит. Это было неприятно и неудобно. Но мама была настроена решительно, и успокоила тем, что сегодня на приеме Марин Константинович. Очень приятный фельдшер из Новолабинской. Средних лет, красивый молдаванин, всегда веселый и внимательный к детям. Ни один ребенок из его кабинета не уходит без сюрприза. У Марин Константиновича на все случаи жизни припасены конфетки, печеньки, заколочки, бантики или разные безделушки для мальчишек. Федя решил, что приятным бонусом ему, по крайней мере, будет какая-то вкусняшка.

— Ладно, — словно сделал великое одолжение, он своим согласием, махнул рукой.

Аня улыбнулась и взяла сына за руку.

— Пошли для начала домой. Переодеться надо, и потом поедем в медпункт.

— На машине?

— Конечно, для этого и права мамка получала.

— Ура! — радостно захлопал в ладоши Федя. — На машине!

Марин Константиновича, к всеобщему сожалению, на месте не оказалось. Он остался в крупной станице. Там идет во всю сезон прохождения медкомиссий к школе и детским садикам. А потому прислали ту, которую, как говорится, не жалко — противную, с вечно злобным взглядом, Бибоевну. Никто не знал имени этого фельдшера, хотя она исправно носила на груди бейдж. Однако никому не было дела до этой злобной женщины. Все старались быстрее выйти из кабинета и стряхнуть с себя ее отрицательную энергетику.

Были даже те, кто ходил к баб Нюре с убежденностью, что Бибоевна ведьма и наслала проклятье. Баб Нюра отпаивала впечатлительного клиента вкусным чаем и пыталась, однако, убедить, что у той все в порядке. Это просто такой человек, в жизни всякие бывают, но не ведьма и проклятий ни на кого не насылает. Однако в дни приема этого фельдшера медпункт обычно пустует.

— Чего встали? На кушетку прошли, — фыркнула женщина, зыркнув на пришедших из-под слегка припущенных очков.

— Федя, идем… — подтолкнула его Анна к указанному месту.

— Что болит? Где?

— Знаете, он когда в туалет по маленькому пытается сходить у него неприятные ощущения появляются.

— Черт знает что, опять ручка не пишет, — женщина нехотя поднялась. Прям, через силу это сделала.

— Снимай трусы, — не глядя на мальчика, проскрипела фельдшер.

Федя испуганно выпучил глазки на мать и схватился за резинку штанишек. Аня тоже молча качала головой, что надо сделать, раз врач просит. Не дождавшись результата, Бибоевна соизволила повернуться и строго глянуть на маленького пациента.

— Ты мне что тут, как девочка ломаться будешь? У меня дел по горло! Десять минут на прием. Мне некогда тут возиться с каждой неженкой.

Затем она подняла голову, и досталось уже Ане.

— А ты, мать, чего стоишь, рот раззявила? Как курица. Дождетесь вначале, пока совсем плохо не станет, а мне потом чудо вам подавай. Не хочет сам, ты сними штаны с него.

— Ничего я не дождался, — зажал в кулак ткань штанишек Федя, — мам пошли. У меня ничего не болит.

Он было двинулся в двери, но натолкнулся на мать. Аня поджала губы и с силой развернула сына к Бибоевне, молча, сняла с Феди штаны и повернула.

— Покажи, где болит.

— Не болит, — Федя от грубого отношения к нему и маме сам превратился в колючку, — тянет сильно, когда…

— Что, когда?! Мне из тебя каждое слово вытягивать придется? Мамаша!

— Когда по-маленькому ходит в туалет. Говорили же уже.

— И больше ничего?

— Ничего, — отвечала уже Аня.

Бибоевна почмокала губами, написала в карточке пару предложений, непонятным почерком, и захлопнула карточку.

— Ничего там нет. Все в порядке.

— Может, все-таки что-нибудь пропишете?

— Я же сказала, там все нормально. Что я вам пропишу? Воспаления нет, мочеиспускание не затруднено, живот мягкий, температура нормальная.

— Вы откуда это можете знать?! — все же не выдержала Аня и заговорила напористо, — вы до него даже не дотронулись!

У фельдшера был такой взгляд, что дай ей только автомат, но Аня выдержала его, резко выставила сына за дверь и высказалась.

— Вы очень неприятный человек, и вам нельзя работать с детьми!

— Я и так все вижу, — спокойно ответила та, — чего мне его трогать.

— Ну да, конечно, — понесло Аню, — руки пачкать о деревенских детей неприятно. Зато заключение на расстоянии запросто! Это не гадальня, а все-таки медицинское заведение, между прочим!

Аня не дождалась реакции на свои слова, а просто вышла, хлопнув дверью. В коридоре стоял Федор.

— Хорошо, что она не трогала меня, — насупленно бормотал он себе под нос, — противная и неприятная.

— Согласна, — ответила ему Аня, — но врач всё же должен был тебя осмотреть.

Вечером Федя, после того как помылся, сам подошел к Ане.

— Мам, — обнял он ее за шею и прошептал, — у меня не болит, но все равно еще тянет неприятно. Это же пройдет?

— Конечно, пройдет, дорогой мой.

Аня поцеловала сына и улыбнулась. Из детской доносились звуки разгорающегося скандала.

— Джеджик что-то не поделил с Макароном, — вздохнула Аня, — опять.

— Да нет, — нахмурился Федя, — там все орут как резанные. Шурка тоже в драку ввязался.

— Ох, мальчишки, — поднялась Аня.

Неожиданно зазвонил телефон. Аня глянула на экран, номер ей не известный. Женщина нахмурилась.

— Кто бы это мог быть?

— Ма, ты оставайся здесь, а я сам их разниму, хорошо?

— Ладно, — согласилась Аня и села обратно на стул.

Неизвестный абонент звонил настойчиво. Аня подумала, что это Павел. Может номер сменил. Он согласился на все ее условия при разводе. Даже сам сказал, какой размер алиментов будет выплачивать.

Паша исполнил свою мечту. С новой девушкой все-таки умчался в Находку, и теперь у него должна быть очень большая зарплата. Однако Аня удивила тем, что категорически отказалась подавать на алименты.

Между тем, она не была уверена в бывшем муже, и немного сомневалась, ведь Павел свое мнение мог поменять кардинально. Про таких, как он, говорят: «Переобувается на лету», поэтому ей нужны были гарантии того, что он в будущем не сможет навредить детям. Не платит алименты сейчас, значит, не сможет сам в будущем подать на алименты для себя. Павла это откровенно оскорбляло. Он не желал оставлять своих сыновей без отцовского внимания и искренне негодовал от очередного Аниного решения.

— Слушаю, — все-таки ответила Аня.

— Добрый вечер, — раздался незнакомый голос в трубке, — извините, я, наверное, поздно.

Глаза женщины машинально глянули на часы. Ровно десять вечера. Мальчишки в спальне гомонят на полдома. Громче всех голос старшего. Он разогнал драчунов по углам и объясняет им, как себя правильно вести. А те и не думают успокаиваться, оговариваются и обзывают друг друга. Все, как всегда.

— Пожалуй, поздно, — согласилась Аня.

— Понимаю, извините еще раз, пожалуйста, — голос говорившего был расстроен, — я просто хотел узнать, как дела у вашего футболиста. Закрутился и на время не глянул, я хотел позвонить раньше, но работа все время отнимает.

— А… — смутилась Аня, — простите, Вы кто?

На том конце возникла небольшая пауза. Аня даже трубку от уха отняла, чтобы проверить, не прервалась ли связь и уже хотела нажать отбой, как снова раздался голос.

— Извините, Аня, я не представился сразу. Я Николай Аверин, ваш недавний гость. Вот, вспомнил. И решил поинтересоваться, как дела у Фёдора.

— Да-да, Николай, — вспомнила Аня этого ночного гостя, — а у Вас откуда номер моего телефона?

Снова возникла неловкая пауза. На том конце раздался протяжный вздох и снова посыпались извинения.

— Еще раз извините. Неловко получилось. Я у бабушки попросил Ваш номер. Вы не позвонили с тех пор ни разу.

— Вот как? У нас все хорошо, — ответила Аня, — не переживайте, Николай. Ваше внимание очень приятно. Не каждому дано быть таким проницательным человеком. У Феди остались остаточные явления в паху. Мы сегодня были у нашего фельдшера, и она сказала, что для беспокойства нет причин.

— Остаточные явления?

Раздалось другим голосом из трубки. И такой резкий переход с извиняющегося тона на деловой, испугал Аню. Сердце забилось от плохого предчувствия, и она уже не была столь уверена в словах Бибоевны.

— У него бок прошел, но еще тянет в паху.

— Когда я его осматривал, у него не было болей в паху. Это не остаточные явления, как утверждает ваш фельдшер, а новые симптомы.

— Что? — в душе Ани уже кипела паника, — не может быть. Он хорошо себя чувствует.

Не успела Аня закончить фразу, как на веранду заскочил Шурка и громко крикнул.

— Мам! Мам! Там Федьке плохо. Наверное, отравился, говорит, внизу болит и тошнит!

Конечно же Николай все услышал. Он испугался, что Аня отключит телефон и сразу же заговорил.

— Аня, не отключайтесь, пожалуйста.

— Извините, Николай, — отвечала ему Аня, а сама бежала в детскую, — но мне правда некогда, Вы сами все слышали.

— Аня! Я врач! Хирург. И знаю, что с вашим сыном. Время идет на часы. Это не отравление. Аня, послушайте меня внимательно. Я распоряжусь, и вам приготовят палату. Но Вы обязаны как можно скорее приехать в первую городскую клинику. Федору поможет только срочная операция.

Трубка из рук выпала, и связь прервалась. Аня подняла телефон трясущимися руками и сунула в карман. В голове звоном стояли последние слова Николая: «Только срочная операция».

Федя лежал на кровати и смотрел на мать печальными глазами. Аня потрогала ему лоб, наклонилась и поцеловала.

— Крошка моя, — попыталась она улыбнуться, но вышло грустно, — что с тобой?

— Сейчас пройдет, ма, не переживай. Просто…

Федя не договорил. Глазки его уперлись в стену, а губки поджались. Он терпел. Аня видела, что ему больно.

— Мы срочно едем в больницу, — достала она телефон. — Мелочь, собирайтесь, к бабушке вас завезу. Мы с Федором едем в Ростов!

— Хедя, — Макарон подошел к Федору, потрогал брату щеки, а затем поцеловал, — не боей.

— Не буду, — ответил с улыбкой ему Федор.

Аня завезла мальчиков к родителям. Оставила распоряжения по поводу Кислицынского хозяйства и умчалась что есть мочи в звездную ночь. Она не думала о том, что у нее нет водительского опыта, и о том, как сильно пугает ночная скоростная трасса, а ехать ей очень далеко, и о том, как она справиться с дорогами огромного города.

Она мчалась вперед, огни редких фонарей освещали на миг ее мокрые от слез щеки. Федя на заднем сиденье уснул спокойным сном, и только сердце матери разрывалось от волнения за сына...