Измена. Ухожу к ней

ГЛАВА 19

Дальше мы возвращаемся к прологу!

Марина на 7 месяце, после того как она уже застала Ярослава в квартире вместе с Илоной...

То есть прошло почти 2 месяца с момента как Саша попал в больницу.

______

Настоящее время. (7 месяцев беременности)

Марина

— Чтобы завтра твоей кошки драной не было в моей квартире, ясно?! — кричу этому Казанове недоделанному вслед. — Или я вызову полицию!

Дверь хлопает так, что со стены падает фотография. Наша свадебная фотография — та, где мы такие счастливые, такие влюблённые.

Стекло разбивается, осколки разлетаются по полу.

Вот и конец нашему браку, длиной в двадцать лет…

Тишина давит на виски. В пустой квартире каждый звук отдается эхом — тиканье часов, шорох занавески, моё прерывистое дыхание.

Тишина квартиры оглушает. Каждый звук теперь кажется чужим, враждебным — тиканье часов, шорох занавески, мое прерывистое дыхание. Даже воздух стал другим — густым, тяжелым.

Опускаюсь в кресло, машинально касаюсь ладонями живота. Чувствую лёгкий толчок — малыш отозвался. Закрываю глаза и делаю несколько успокоительных вдохов, повторяя про себя как мантру три заветных слова:

— Всё будет хорошо.

А будет ли?

Перед глазами стоит его лицо — растерянное, злое, когда я предложила тоже "отдохнуть" с другим мужчиной. Как быстро слетела маска рассудительного философа, рассуждающего о "моральных отпусках"! Как вспыхнула ярость в глазах! Себе, значит, можно развлекаться, а мне — нельзя!

Живот тянет тупой болью. Перебираюсь на диван, сворачиваюсь калачиком. Нельзя плакать. Нельзя. Не сейчас.

Включаю телевизор — какой-то ночной сериал, механически листаю ленту в телефоне. Все бесполезно.

Два часа ночи... три... четыре... Он не возвращается. Конечно, может больше вообще не вернётся никогда. Сбежит и дело с концами! Своё дело он уже сделал — полный дом детей, самое время сбежать.

Полетел утешаться к своей кошечке. Наверное, она сейчас гладит его по голове, шепчет на ухо, какая я стерва бессердечная — не понимаю его тонкую душевную организацию. Не ценю его "моральный отпуск".

К утру проваливаюсь в зыбкую полудрему. Телефон вибрирует — его звонок. Сбрасываю. Снова звонок — снова сбрасываю. Ненавижу тебя, Ярослав!

Экран вспыхивает сообщением: "Я срочно уехал в командировку в Ростов. Илона съезжает из квартиры. Ты довольна?"

Швыряю телефон в кресло. От ярости темнеет в глазах и трудно сделать полноценный вдох.

Командировка? В Ростов? А может сразу на Мальдивы с шалавой? Чертов лжец! Выключаю телефон — к черту все.

Звонок в дверь застает врасплох. На пороге мама — встревоженная, с пакетами, в которых позвякивают банки с вареньем с солёными огурцами. После смерти отца она редко выбирается к нам — тяжело ей одной с тремя внуками-сорванцами. Да и горе еще слишком свежо.

— Мариночка, что случилось? Ты звонила в пять утра...

Неужели звонила? Не помню. Ночь слилась в один бесконечный кошмар.

— Мам, — голос хриплый, чужой. — Заберешь мальчиков на выходные? Мне нужно... отдохнуть.

Она всматривается в мое лицо, морщинки тревоги прорезают лоб:

— Что-то случилось?

— Нет-нет, — выдавливаю улыбку. — Просто устала. Токсикоз...

Знаю, как ей тяжело — одной, после папиной смерти. Но мне нужна эта передышка. Хотя бы день.

— А Ярослав где?

— В командировке, — слово обжигает горло.

Мама качает головой:

— Вечно он в разъездах. Тебе же помощь нужна… Живот скоро на нос полезет! Эх, Ярослав, Ярослав…

Если бы она знала, какая "помощь" ему нужна! Двадцатилетняя, длинноногая, модельной внешности… А маме пока не буду говорить, расстраивать не хочу. Возраст всё-таки, здоровье слабое. Я и сама ещё в себя прийти не могу. Его вчерашняя измена, наш тяжёлый разговор, когда он меня оскорблял, как бы хотелось, чтобы это был сон.

К сожалению…

Мальчишки появляются в коридоре и радуются бабушке — галдят, виснут на ней, обнимаются. Только Денис, старший, смотрит настороженно:

— Мам, а ты чего такая бледная?

— Устала, солнышко.

— А папа где?

— В командировке, — ложь дается все легче.

Провожаю их до такси. Мама оборачивается:

— Марин, может и тебе с нами? Обстановку сменишь...

— Нет, мне нужно побыть одной.

Одной. Впервые за двадцать лет — действительно одной. Папа бы знал, что сказать. Он всегда находил нужные слова...

Поднимаюсь в квартиру. Осколки свадебной фотографии все еще блестят на полу. Поднимаю снимок — молодые, счастливые лица. Верили, что будем вместе навсегда и ничто-ничто не сможет нас разлучить.

А теперь... Теперь я беременна четвертым, а он утешается с девчонкой, которая годится ему в дочери. В нашей первой квартире. Там, где начиналась наша любовь.

Рву фотографию. Медленно, методично — на мелкие кусочки. С каждым разрывом что-то обрывается и внутри.

Вот и всё, Ярослав. Ты сам это выбрал. Ты сам всё разрушил.

***

Собираю совком осколки, и память услужливо подбрасывает другой день — тот звонок с номера телефона Сашки.

"Здравствуйте, вы мама Саши? Вашего сына сбила машина..."

Чужой голос, равнодушный, деловой. А у меня земля из-под ног. Не помню, как добралась до больницы, будто на автопилоте. Распахнула дверь в палату — мой мальчик на больничной кровати весь в ссадинах, бледный, испуганный. Вылетел на велосипеде прямо под колеса.

"Мамочка..." — одними губами, и слезы градом.

Врач успокаивал — родился в рубашке, больше напугался. Шок, вывих лодыжки, царапины. А я смотрела на его исцарапанные коленки и дрожала — господи, если бы машина ехала быстрее... Если бы водитель не успел затормозить...

Меня саму уложили под капельницу — тонус. Помню белый потолок, писк приборов и пустоту внутри. А потом ворвался Ярослав — всклокоченный, без галстука, в одной рубашке. Примчался за пять минут.

"Сынок..." — рухнул на колени у кровати, прижал к себе Сашеньку. И все ссоры, все обиды как-то отошли на второй план, смытые общим страхом за ребенка.

Три недели после этого он был другим — заботливым, внимательным, будто очнулся от спячки. Сам возил детей, готовил завтраки, часами сидел с Сашкой в больнице. Приносил мне любимые пирожные, массировал уставшие ноги.

А потом позвал в парк — только вдвоем, как в юности. Кружились в водовороте осенних листьев, смеялись как дети. Он фотографировал меня на фоне пламенеющих кленов, а я любовалась им украдкой — таким родным, таким настоящим.

"Помнишь, как я провожал тебя после уроков?" — шептал, обнимая за плечи.

"И списывал контрольные..."

"Потому что не мог оторвать от тебя глаз!"

Мы целовались у фонтана, не стесняясь прохожих. Две девчонки-школьницы захихикали, проходя мимо, а мы только рассмеялись в ответ. Я снова почувствовала себя пятнадцатилетней — влюбленной, окрыленной, готовой взлететь от счастья.

"Ты мое чудо", — перебирал он пальцами мои волосы. И я верила. Господи, как же я верила...

А теперь... Теперь он шепчет такие же слова другой.

Выбрасываю в мусорное ведро то, что осталось от наших чувств, вместе с порванной фотографией и осколками.

К черту воспоминания. К черту сказки о вечной любви. Реальность оказалась куда прозаичнее — в сорок три муж меняет беременную жену на фитоняшку.

***

Через пять минут, как дверь за сыновьями закрылась, меня вновь настигает отвращение. Сразу мелькает в голове — нужно немедленно узнать в каком состоянии квартира бабушки, убедиться лично! И обязательно вызвать дезинфекцию!

Быстро собираюсь и выхожу на воздух. Решаю пройтись пешком, чтобы проветриться, собраться с духом.

Час пролетает незаметно… Вот и бабушкин дом. У подъезда замечаю такси.

Пока копаюсь в сумке в поисках ключей, дверь сама распахивается, и на крыльцо выплывает она...

Ноги от ушей, затянутые в прозрачные чулки. Юбка такая куцая, что больше напоминает широкий пояс — одно неловкое движение, и можно не напрягаться с продолжением стриптиза.

Пупок с пирсингом бесстыдно сверкает между коротким топом и низкой талией. Кожаная куртка накинута на плечи — явно для антуража.

На густые, явно накладные ресницы можно вешать бельё, а губы... Боже, эти губы! Надутые, как у резиновой куклы, кричаще-алые. И как последняя издёвка — дурацкие кошачьи ушки в крашеных локонах.

В наманикюренных пальцах сжимается Айфон последней модели.

Злость берёт. Обида дикая. Я же понимаю от кого такие дорогие подарки!

Девица демонстративно чавкает жвачкой, разглядывая меня, как музейный экспонат. Взгляд останавливается на моём животе, и холёное личико морщится, будто увидела что-то неприличное.

— Вы Марина? — растягивает слова звеняще-пафосным тоном. — Как хорошо, что мы встретились! Надо поговорить...

— Я с тобой разговаривать не собираюсь!— обрываю её. — Уйди с дороги, мне нужно осмотреть квартиру!

Но эта фифа и не думает уступать. Картинно скрещивает руки на груди, вздёргивает подбородок — прям королева на приёме.

— А я думаю, есть о чём, — прищуривается. — Хочу, чтобы вы знали — у нас с Ярославом всё серьёзно! Настолько, что он обещал переписать квартиру на меня!

В висках начинает стучать.

— Что за бред! Эта квартира моя и оформлена на меня!

Ярослав окончательно спятил? Подарить квартиру этой... этой... За что?!

— Я не про эту развалюху говорю, — закатывает глаза. — А про трёшку в центре! Она же на Ярика оформлена.

"Ярика"...

От этого уменьшительно-ласкательного к горлу подступает тошнота.

— Вы с мелкими сюда переедете, — небрежно кивает на дом. — А мы с Яриком — в центр. Нам нужно больше места...

Она делает паузу, смакуя каждую секунду этого момента:

— Есть причина...

Накрашенные губы растягиваются в триумфальной улыбке:

— У меня задержка…