Измена. Ухожу к ней

ГЛАВА 30

— Что ты делаешь, Ярослав? Что за цирк?!

Отворачиваюсь к окну — горло сжимают спазмы. Он будто специально бьёт по самому больному, по самому сокровенному. Манипулятор чёртов — всё просчитал, всё подготовил!

Гладко выбритое лицо, старая одежда, этот Жигуль и проклятые ромашки... Пять баллов за тактику, господин стратег!

Как обычно пытается вывернуть ситуацию в свою пользу. Только жизнь — не помарка в школьной тетради, которую можно стереть ластиком.

Нельзя просто взять и забыть предательство, как бы красиво ты не пытался загладить вину.

И сразу вспоминается школа… Слова учительницы по математике!

“Садись, Архипов, два! У Рузановой больше списывать не будешь. Отправляешься на последнюю парту, без права на обжалование!”

Он молча кладёт цветы мне на колени, заводит двигатель. Старая развалюха оживает только со второго раза — кряхтит, скрипит, трогается с места, как древний старик с больными суставами.

— Надеюсь, мы на ней не убьёмся! — я вцепилась в дверную ручку.

Ярослав только ухмыляется и включает приёмник. Как по заказу салон наполняется хрипловатым голосом Юры Шатунова — "Седая ночь", врываясь в душу незваным гостем из прошлого.

Он распахивает окно настежь, по-хулигански высовывает локоть — совсем как тогда, в юности. Прячу пылающее лицо в ладонях — прохожие с любопытством оглядываются на нашу странную пару в допотопной машине.

И вдруг меня разбирает смех. Чёрт возьми, ему удалось! Удалось зацепить за живое, выбить почву из-под ног. Никогда бы не подумала, что он на такое способен — серьёзный, солидный муж в дорогих костюмах...

А он, почувствовав мою слабину, вальяжно закидывает руку за моё сиденье, притягивает к себе, поддаёт газу. Машина рычит, как побитый зверь, я отбиваюсь от его рук, но он только крепче прижимает меня к своему плечу.

И вдруг — неожиданный поцелуй в щеку:

— Я без ума от тебя, малая!

Сердце обрывается, бьётся раненой птицей. Эти слова... Его коронная фраза, начало всех наших историй. Надо же, помнит! А я и забыла, когда в последний раз слышала от него что-то подобное.

Приёмник хрипит знакомыми аккордами, и вдруг Ярослав начинает подпевать — громко, с душой, как в юности.

"Я не знаю, что сказать тебе при встрече… Не могу найти хотя бы пары слов..."

Замираю, вцепившись в ромашки. Эти слова бьют под дых — как точно они описывают наше нынешнее положение! Действительно, что тут скажешь? Какими словами объяснишь предательство?

"А недолгий вечер, а недолгий вечер… Скоро станет ночью тёмною без снов..."

Украдкой смотрю на него — как он прикрыл глаза, как отбивает ритм пальцами по рулю, как улыбается краешком губ. Совсем мальчишка, будто и не было этих двадцати лет. Тот самый Ярик, что пел мне серенады под окном, срывая голос и не боясь насмешек соседей.

К припеву он выкладывается на полную, даже слегка фальшивя от усердия:

"И снова седая ночь, и только ей доверяю я. Знаешь, седая ночь, ты все мои тайны..."

Покачивается в такт музыке, поглядывая на меня — явно ждёт реакции, хитрец! Гордится своим "выступлением". А у меня под рёбрами адски сильно сжимается — как же давно я не слышала, чтобы он пел…

"Но даже и ты помочь не можешь, и темнота твоя… Мне одному совсем, совсем ни к чему..."

Прикусываю губу, чтобы не улыбнуться. Нет уж, дорогой, этот концерт меня не растрогает.

Точно! Сто процентов…

Наши дети не знают эту его сторону — весёлого, безбашенного папу, способного на такие вот сумасшедшие выходки. Для них он всегда был серьёзным, деловым, вечно занятым...

А ведь когда-то мы возвращались с дискотеки, и он горланил на всю улицу, признаваясь мне в любви голосом Юры Шатунова.

***

Жигуль останавливается у старого парка — мой пульс опять бешено ускоряется. Ведь именно здесь прошла наша юность! Каждая дорожка, каждая скамейка хранит воспоминания первой любви.

Вон там, у фонтана, он впервые взял меня за руку. Возле той клумбы с бархатцами случился наш первый поцелуй. А на той лавочке, под раскидистым клёном, я рассказала ему о первой беременности…

Ярослав выходит, обходит машину, распахивает мою дверь — прямо как в старые времена, когда был галантным кавалером, а не изменником. Замечаю, как дрогнули его пальцы, когда он протянул мне руку. Игнорирую — выбираюсь сама, неуклюже, с большим животом это непросто.

Он исчезает на минуту и возвращается с двумя эскимо на палочке — точно такое же мороженое он покупал мне после уроков, когда мы сбегали сюда, в наше укромное место.

— Держи, — протягивает эскимо. — Помнишь, как ты его любила?

Молча беру — не потому что хочу, а чтобы занять чем-то руки. Мы садимся на лавочку под клёном, только теперь по разные стороны — я отодвигаюсь максимально далеко, будто между нами выросла берлинская стена.

Невольно всплывают воспоминания — как сидели здесь двадцать лет назад, прижавшись друг к другу. Какими же мы были! Юными, пылкими, с горящими глазами и душами, полными романтики. Строили планы, мечтали о будущем, верили в вечную любовь... Как же наивно это сейчас звучит!

Тишину нарушает его голос — хриплый, надтреснутый:

— Здесь я тебе сделал предложение, Мариш. Помнишь? Весь день репетировал речь…

Кусаю губы, отворачиваюсь к старому фонтану. Не могу смотреть на него в этой одежде из прошлого — как призрак явился, чтобы добить меня окончательно.

Старые джинсы, потёртый свитер, кожанка с царапиной на рукаве — та самая, что он посадил, когда полез за моей кошкой на дерево.

Какой же ты подлец, Ярослав! Бьёшь по самому больному, используешь запрещённые приёмы. Привёз сюда, разбередил воспоминания, изображаешь того мальчишку, в которого я влюбилась по уши. А сам небось уже построил планы, как будешь жить с той молоденькой дрянью.

— Да, помню... — усмехаюсь горько, размазывая по пальцам подтаявшее эскимо. — Забавно получается, правда? Тогда начинали отношения, а теперь пришли обсудить развод.

***

От моих слов он вздрагивает всем телом. По гладко выбритому лицу пробегает тень — как же непривычно видеть каждую эмоцию, раньше всё скрывала борода.

— Никакого развода не будет! Ты не понимаешь, что я тебя люблю?! У нас большая семья! Я не позволю её разрушить!

Опускаю голову, рассматривая свои простые кроссовки — не до каблуков сейчас, с таким-то животом. На белом носке расплылось пятно от растаявшего мороженого.

— Но ты уже это сделал, — слова даются с трудом, каждое режет горло. — Так что будь мужчиной и осознай свои ошибки... Я не смогу простить измену. Не стану жить с этим унижением.

Он подскакивает как ужаленный, хватает меня за руки — его пальцы горячие, дрожащие, впиваются в запястья почти до боли:

— Никакой измены не было! Я с ней не спал!

— Всё, Ярослав, отстань! — вырываюсь из его хватки. — Мне это надоело! Если не дашь развод добровольно, будем судиться.

Его лицо наливается краской, желваки ходят под кожей.

— Я говорю, ты всё не так поняла! И сейчас ты мне наконец дашь возможность объясниться и выслушаешь меня!

Вокруг удивительно тихо и спокойно. Тёплое ноябрьское солнце ласкает кожу, в голубом небе — ни облачка. Природа словно издевается над моей болью своей безмятежностью.

— Ты поселил соску в мою квартиру без моего согласия, — каждое слово отдаётся болью в сердце. — Ещё и... — горло перехватывает. — Обрюхатил её.

— Чего??? — он вскакивает, лицо искажается. — Что ты сказала???

— Она беременна от тебя, кобель проклятый! Она сама мне об этом сказала! А ещё заявила, что ты нас выгонишь из квартиры, чтобы предоставить ей больше места!

Ярослав хлопает глазами, как оглушенный. Напрягается, набычивается — что, в драку полезешь? С беременной женой? Совсем мозги потекли от молоденькой прошмандовки? Хотя о чём это я — там же только сперма, а думаем мы исключительно стояком!

— Я не спал с ней! — рычит он. — У нас ничего не было!

— О да, ничего не было, только потому что не успело случиться! — ядовито усмехаюсь. — Ты поселил её в нашу квартиру специально, чтобы трахать! Ты приехал к ней тогда для чего и снял штаны??