Измена. Ухожу к ней

ГЛАВА 3

Ярослав входит в комнату — высокий, плечистый, с идеально прямой спиной. Военная выправка въелась в него намертво, стала второй натурой. Даже сейчас, в этой ситуации, держится как на плацу — собрано, властно.

Темно-серый костюм сидит безупречно, только рубашка немного помята.

Сейчас эта мятая ткань вызывает только тошноту. Интересно, эта юная "кошечка" помогала ему раздеваться?

Он замирает в дверном проёме. Окидываю его холодным взглядом и демонстративно отворачиваюсь. Пусть видит моё презрение.

— Что, пришёл собирать вещи? — мой голос звучит с горькой иронией.

Пауза затягивается. В тишине слышно только тиканье часов — размеренное, равнодушное. Время не останавливается, даже когда рушится твой мир.

— Собирать вещи? — изображает недоумение. — Ты о чём?

Ярослав делает несколько шагов вперёд, останавливается передо мной. От него пахнет чем-то сладким, ванильным. Её духами?

— Марин... — хрипло выдыхает, тянется ко мне.

Я отшатываюсь, словно от прокажённого. Встаю, пересаживаюсь в другое кресло — подальше, чтобы не чувствовать этот тошнотворный запах.

— Давай, собирай. Пока дети спят, так будет проще. Им...

Горло перехватывает. Дети. Боже, дети-то в чём виноваты? Зачем было строить такую большую семью, чтобы потом всё разрушить?

Не могу смотреть на него. На эту холёную бороду, на эти сильные руки, которые ещё пару часов назад обнимали другую. Меня мутит.

— Марин! Давай только не будем драматизировать! — в его тоне появляются командные нотки. — Я же хотел объяснить! А ты... убежала.

— А надо было что, свечки вам подержать? — яд в моих словах мог бы прожечь стену. — Или сгонять в аптеку за презервативами? Или ты... без них её развлекаешь?

Господи, что он наделал? Что?! Полез на меня после этих девок! А ведь потом приходил домой, ложился в нашу постель, целовал меня теми же губами... Сколько их у него было? Одна? Две? Десять?

— Перестань! — он повышает голос. — Вот сейчас ты несёшь ерунду! Всё было совершенно иначе! Если ты меня не будешь перебивать, я тебе расскажу, и это изменит многое.

Достаточно. Что тут можно объяснять? Я все прекрасно видела, как он уже собирался стянуть трусы.

Он ещё смеет поучать меня? Делать из меня идиотку?

— Ярослав, чего ты добиваешься? Чтобы мне плохо стало? Собирай свои вещи и уходи! Уходи к ней. Но... только не в мою квартиру!

Ярость накрывает новой волной. Моя квартира! Бабушкина! Где каждый угол хранит воспоминания о нашей любви. И он посмел привести туда эту... эту... Куда он дел Семёновых? Милых стариков, которые жили там пять лет? Выгнал?

— Нет, я никуда уходить не собираюсь, — чеканит он, расправляя плечи.

— Да что ты говоришь?! — я вскакиваю, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Нет, ты уйдёшь. Прямо сейчас соберёшься и съедешь. Я не могу находиться с тобой под одной крышей, в одной постели! Какой ты пример покажешь своим блядством сыновьям?!

— Марина, ты преувеличиваешь! — он делает шаг ко мне, нависая всей своей мощной фигурой. — Сбавь пыл, ладно? Я тут сто раз пытаюсь тебе объяснить, хотя это не в моём стиле — унижаться. Я человек стальной закалки, ты знаешь, я на такое не способен. Я не умею быть мягким или какой-то там мямлей. У меня другое воспитание. И я воспитывался в семье, где главный мужчина, а его слово — закон.

— Прекрасно! То есть в твоей семье предавать — это норма? Может, тебя так воспитывали — что можно трахать молоденьких девочек, когда жена беременна? Изменять — это по-мужски?!

Каждое слово царапает горло, снова подкатывает тошнота. Его спокойное лицо, эта выправка, эта чёртова борода — всё вызывает отвращение.

— Нет, — отвечает он с той же выработанной чёткостью. В его глазах ни тени раскаяния — только холодная сталь. — В моей семье, в которой я рос, на первом месте всегда была семья. Так что я никуда не уйду, буду и дальше выполнять свои функции.

"Функции".

Как же цинично это звучит! Словно он отчитывается перед начальством о проделанной работе, а не говорит о нашей жизни, о наших детях.

— Тогда почему ты оказался белой вороной?! — слова вырываются будто помимо воли. — Господи, Ярослав, тебе вообще не стыдно? Что ты несёшь? Если в тебе хоть капля совести осталась — будь мужчиной, признай вину, хотя бы сейчас поступи достойно!

Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

— Или ты думаешь, я буду терпеть? Если ты так думаешь — то ты ошибаешься. Сегодня ты разрушил всё... Ты погубил нашу семью, наши чувства, моё доверие и уважение. Прошу, уходи! Уходи, пока мне не стало плохо!

Закрываю лицо ладонями, пытаясь спрятать слёзы. Не хочу, чтобы он видел, как мне больно. Воздух с шумом вырывается из груди.

Слышу его шаги — тяжёлые, уверенные. Чувствую тепло его руки на своём плече. Когда-то от этих прикосновений у меня подкашивались колени. А сейчас хочется отшатнуться.

— Давай успокоимся... — голос становится ниже, мягче. — Мариш, пожалуйста, выслушай меня.

Его рука — сильная, горячая — крепче сжимает моё плечо. Он делает глубокий вдох, и произносит самоуверенно:

— Я тебе не изменяю.

Застываю. Время останавливается. А потом... просто начинаю смеяться.

Смех выходит нервным, истеричным, с надрывом. Под рёбрами всё сжимается от боли, но я не могу остановиться. Хочется, чтобы это прекратилось — весь этот кошмар, этот фарс, эти жалкие оправдания.

Его спокойный, стальной тон выводит из себя — будто ничего не случилось! Будто я не застала его полуголого с другой! Будто наша семья не рушится у меня на глазах!

Трое мальчиков. Скоро, возможно, четвёртый. А я останусь одна — мать-одиночка в сорок три. Как справиться? Где взять силы???

— Я буду с тобой честен, — продолжает он. — Врать, изворачиваться мне не позволит совесть.

Хмыкаю, всё ещё пряча глаза за ладонями. То ли слёзы сдерживаю — не хочу показывать слабость. То ли просто невыносимо на него смотреть. То ли по старой привычке — я всегда закрывала глаза, когда было страшно.

А сейчас мне очень страшно...

Боюсь остаться одна. Боюсь быть брошенной, ненужной. Что ждёт меня дальше? Я же понимаю — это конец. Сейчас он просто бросит меня с детьми и убежит к своей расфуфыренной шлюхе. Будет развлекаться, жить в своё удовольствие, пока я снова погружаюсь в этот ад — бессонные ночи, детский плач, колики, врачи...

В сорок три это совсем не то, что в двадцать пять! Если бы речь шла об одном ребёнке... Но он настрогал целую футбольную команду и теперь собирается слиться!

Соврал тогда, уговаривая на четвёртого. Врёт и сейчас, уверяя в своей верности. Как я могу ему верить? Неужели в армии или в бизнесе его не научили честности?!

— Между мной и Илоной... дружеские отношения.

Отнимаю ладони от лица, недоумённо хлопая слипшимися от слёз ресницами:

— Ты хоть понимаешь, насколько смешно это звучит?

— Понимаю. Всё прекрасно понимаю. Но это действительно правда. Мы с ней друзья. Просто друзья.

— Друзья по сексу!!!

Хватаю подушку, швыряю в него. Отталкиваю, вскакиваю, отхожу к окну. Сердце колотится как сумасшедшее. За окном мерцает ночной город — равнодушный к моей боли.

— Ты просто издеваешься надо мной...

— Эта девушка... Её зовут Илона… Она очень хороший человек. И она оказалась в непростой жизненной ситуации. То, что ты видела — это стечение обстоятельств, между нами ничего такого не было, в чём ты меня обвиняешь. Я не предатель, я не изменщик... Мне просто нужна перезагрузка.