Ледяное сердце

Посвящается тем, кому однажды разбили сердце.

Глава 1

Воздух в «Колизее» был слишком густым. Не Колизей Рима, конечно. Просто так прозвали подвальный зал на окраине города, где проходили полулегальные бои или же просто там тренировались. Освещение — пара тусклых ламп над рингом да несколько прожекторов, бьющих в глаза зрителям на импровизированных трибунах — скамейках и ящиках из-под пива. Гул голосов, хриплый смех, лязг опускаемых сидений, запах дешёвого табака, пива и чего-то резкого, химического — то ли для мытья полов, то ли средства для остановки крови.

Марк Воронов, он же «Шторм», стоял в своём углу, спиной к канатам, и пытался вдохнуть полной грудью, но не получалось. Каждый вдох обжигал лёгкие, будто он глотал песок. Его тренер Валера, а также он являлся опекуном Марка, тёр ему плечи жёстким полотенцем.

— Держись, Шторм! — хрипел Валера ему в ухо, перекрывая гул зала. — Он уже выдыхается! Видал его пятый раунд? Как корова на льду!

Шторм кивнул, не открывая глаз. Пятый раунд… он помнил тупую боль в рёбрах после особенно удачного апперкота соперника, звон в ушах, когда его голова отлетела назад от хука. Помнил, как его колени дрогнули, и он едва удержался, ухватившись за канаты. Глоток воды из бутылки, которую поднёс Валера, был как глоток жизни. Холодная, обжигающая горло.

Он открыл глаза. Противник в противоположном углу, здоровенный детина по кличке «Гранит», тоже сидел, запрокинув голову, рот открыт, ловя воздух. Его тренер что-то яростно кричал ему в лицо, брызгая слюной. Над левым глазом у Гранита зиял глубокий порез, кровь растекалась по лицу, смешиваясь с потом. Марк чувствовал удовлетворение. Он пробил эту броню.

Но и сам он был не лучше. Левая бровь распухла, почти закрывая глаз, губа рассечена. Где-то глубоко в животе ныло от ударов по корпусу. А самое главное — в груди клокотала ярость. Не спортивная злость, а дикая, первобытная. Злость на себя. Шестой раунд. Он должен был закончить это раньше. Должен был. Гранит — крепкий парень, но не топ. Он же — Филипп Гранитов, но у него не тот уровень, с которым у Марка должны быть проблемы, а проблемы были с самого начала.

Звон гонга разрезал воздух, как нож. Резкий, металлический, зовущий на бойню.

— Пошёл! — толкнул его Валера. — Не давай ему опомниться! В клинч, дави! Он уже трясётся!

Марк выпрыгнул из угла, канаты отбросили его вперёд, как катапульта. Его ноги, тяжёлые, как свинец, всё же несли его. Весь зал взорвался ревом. Кто-то орал его кличку:

— Што-оорм! Шторм!

Другие орали кличку соперника. Но это был не рев болельщиков на большом ринге. Это был вой голодных зверей, жаждущих крови.

Гранит тоже двинулся навстречу. Они сошлись в центре ринга. Марк сразу полез в ближний бой, пытаясь вклиниться, прижать тяжеловеса к канатам. Его руки работали автоматами: короткие, рубящие удары по корпусу — печень, почки. Туки-туки-тук. Глухой стук перчаток об мокрую кожу и мышцы. Он слышал хриплый выдох Гранита, чувствовал, как тот съёживается. Хорошо. Очень хорошо.

Но Гранит не сдавался. Он упёрся лбом в плечо Шторма, его мощные руки обвились вокруг спины Марка, пытаясь сдавить, сломать хватку в клинче. Запах пота, крови, дешёвого дезодоранта и страха ударил в нос Марку. Он попытался вырваться, рванул корпусом. В этот момент Гранит резко выбросил голову вперёд. Не удар, а подлый тычок макушкой.

Белый взрыв! Боль расцвела в уже распухшей брови Марка с новой силой. Он увидел искры. На мгновение мир поплыл. Его ноги подкосились. Он отшатнулся, потеряв равновесие. Гранит воспользовался моментом. Короткий, как выстрел, правый хук в открытую челюсть.

Удар пришёлся точно. Шторм не упал. Он словно завис на долю секунды, его тело стало ватным, не слушалось. Звон в ушах превратился в вой сирены. Он видел, как Гранит замахивается снова, но не мог среагировать. Его руки опустились. Защита рухнула.

Ещё удар в висок. Мир качнулся, затемнился. Марк рухнул на настил ринга. Холодный, липкий от пота и крови. Звуки зала прорвались сквозь вой в ушах — дикий, торжествующий рев. Чей-то визг. Счёт рефери:

— Раз!.. Два!..

«Падать? Здесь? Перед этим чмо? Перед этой пьяной толпой?» — мысль пронеслась раскалённой иглой сквозь туман боли. Ярость, унижение, ненависть к себе вспыхнули ярче любой физической боли. Он упёрся перчаткой в пол, почувствовал шероховатость холста.

— …Три!.. Четыре!.. — голос рефери доносился будто из-под воды.

Шторм оттолкнулся. С нечеловеческим усилием поднял сначала колено, затем встал на одно колено, потом на второе. Мускулы дрожали мелкой дрожью. Он поднял голову. Сквозь опухшую щель левого глаза увидел разъярённое лицо Гранита и поднятые вверх руки рефери, проверяющего его состояние.

— …Пять!.. Шесть!.. Можешь продолжать? — рефери заглянул ему в глаза.

Марк кивнул, яростно тряхнув головой, сбрасывая капли крови и пота. Он поднялся. Ноги едва держали, но он встал. Зал взревел с новой силой. Даже те, кто болел за Гранита, оценили его упорство.

— Бокс! — скомандовал рефери.

И Филипп ринулся в атаку, чувствуя слабину. Оставшиеся секунды раунда Шторм провёл в глухой обороне. Он прикрывал голову, подставлял блоки, ел короткие удары по корпусу. Его тело горело, каждый удар отдавался глухим эхом внутри. Он лишь держался, пережидая шторм, цепляясь за канаты. Гонг прозвучал как божественное спасение. Едва доплёлся до своего угла и рухнул на табурет. Валера тут же принялся заливать ему в рот воду, судорожно вытирая кровь с лица.

— Ты чего, Шторм?! — шипел Валера, его глаза бегали от ярости и страха. — Ты его почти уложил! А потом… голова?! Элементарщина! Ты же знал, что он так может!

— Знаю… — хрипло выдохнул Марк, сплёвывая розовую воду. — Засмотрелся… Как дурак. — Ответил он картавой речью.

— Не засматривайся! Добей его! Седьмой — его! Он выжат как лимон! Ты слышишь?! — Валера тряс его за плечи. — Не дай ему опомниться! Выходи и кроши! В корпус! Он не выдержит!

Марк кивнул. Он слышал. Но в голове гудело. Где-то там, под слоем боли и ярости, шевелилось холодное, скользкое чувство стыда. Он проигрывал бой, который не должен был проигрывать. Он был сильнее, быстрее, техничнее. Но что-то внутри дало сбой. Что-то, что давно точило его, как ржавчина. Уверенность? Цель? Огонь? Он не знал. Он знал только, что должен победить сейчас. Любой ценой. Иначе… Звон гонга. Седьмой раунд.

Шторм вылетел из угла, как пуля. Вся ярость, весь стыд, вся накопленная за этот вечер боль выплеснулись наружу. Он забыл про технику, про защиту. Он нёсся на Филиппа с одной мыслью: уничтожить. Его удары сыпались градом: правый, левый, правый в корпус, левый хук в голову. Гранит отшатнулся, попытался клинчевать. Марк оттолкнул его, нанёс серию по печени. Соперник скорчился, его лицо исказила гримаса боли. Марк почувствовал слабину — настоящую, физическую. Он замахнулся правым, вложив в удар всю мощь спины и ног. Удар пришёлся точно в челюсть. Звук — глухой, костный щелчок. Филипп рухнул на настил, как подкошенный дуб. Он не шевелился.

Рефери бросился к нему, начал счёт. Зал взорвался.

— Што-о-орм! Што-о-орм! Што-о-орм!

Марк стоял в центре ринга, тяжело дыша, руки опущены. Он смотрел на поверженного соперника, но не видел его. Видел только размытое пятно. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и накатывающую волну тошноты. Победа? Да. Но какая? Грязная. Тяжёлая. Неубедительная. Не та, на которую он был способен когда-то.

Руки рефери подняли его руку вверх. Победитель. Зал ревел. Марк машинально поднял другую руку, едва кивнул в сторону трибун. Никакой радости. Только усталость до костей и горький привкус во рту.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина, когда Марк вышел из душного пекла Колизея в тёмный, пропахший бензином и помоями задний двор. Он сделал глубокий вдох. Лёгкие горели, но это был глоток свободы после духоты зала. Он прислонился к грубой кирпичной стене, закрыл глаза. Шум города — далёкий гул машин, чей-то пьяный смех, лай собаки — казался тишиной после адского рева арены. Его тело ныло. Каждый мускул, каждая кость напоминала о себе тупой болью. Особенно челюсть и рёбра. Распухшая бровь пульсировала.

— Ну что, герой? — раздался хриплый голос Валеры. Тот вышел следом, тяжело дыша, закуривая дешёвую сигарету. Дымок смешался с паром от дыхания в холодном воздухе. — Нокаут есть нокаут. Деньги твои. — Он сунул Марку плотный конверт. Марк взял его, не глядя, сунул во внутренний карман кожаной куртки. Деньги были нужны. Для мотоцикла, для аренды гаража Валеры, где он сам там жил, а самое главное — для жизни. Но сегодня они не приносили удовлетворения.

— Почти проиграл, — пробормотал Марк, открывая глаза. В свете одинокой тусклой лампочки над дверью лицо Валеры казалось измождённым.

— Почти не считается, — отмахнулся Валера. — Главное — встал после того тычка. Многие бы сломались. Ты — встал. Это сила, Шторм, не каждый эту силу имеет. — Он похлопал Марка по плечу. — Едешь домой ко мне, сынок? Или, может, тебя подбросить?

Шторм покачал головой:

— Мотоцикл тут. Продумаюсь.

— Ага, продумаешься, — усмехнулся Валера. — Только не гони, слышишь? Рёбра — штука нежная. И голова твоя — не чугунная.

— Слышу, — Марк кивнул.

Валера пыхнул дымом, кивнул в ответ и заковылял к своей видавшей виды «Волге», припаркованной в тени.

Марк остался один. Тишина двора давила после шума боя. Он потянулся к карману джинсов, достал связку ключей. Среди них тяжёлый ключ от гаража и ключ зажигания от его старого, но верного мотоцикла чёрного цвета «Kawasaki Ninja zx‒6r» — «Динамита», так называет его сам Марк. Мотоцикл был его настоящей терапией. Его свободой, его церковью.

Он обошёл угол здания, где в глубокой тени, прижавшись к стене, стоял Динамит. Чёрный, массивный, покрытый слоем пыли и дорожной грязи, он всё равно выглядел мощно, угрожающе, как спящий хищник. Хром кое-где тускло поблёскивал в лунном свете, пробивавшемся сквозь разрывы в облаках. Шторм провёл рукой по холодному бензобаку, почувствовав знакомые вмятины и царапины — шрамы, как у него самого. Он сел в седло. Кожаное сиденье скрипнуло, приняв его вес. Боль в рёбрах напомнила о себе резче. Он застонал сквозь зубы.

Вставил ключ. Повернул. Зажигание щёлкнуло. Он выжал сцепление, лязгнул рычагом коробки на нейтраль. Правой рукой нащупал кнопку стартера. Нажал.

Динамит ожил. Сначала глухое урчание, затем низкий, мощный, недовольный рокот, разорвавший ночную тишину. Вибрация прошла через сиденье в тело Марка, сливаясь с его собственной дрожью от усталости и адреналинового отката. Он добавил газу. Движок рявкнул громче, выплёвывая клубы сизого дыма в холодный воздух. Звук был грубым, необузданным, настоящим. Музыка. Шторм закрыл глаза, впитывая вибрацию. Она вытесняла боль, выжигала стыд, заполняла пустоту внутри. На мгновение он почувствовал… покой.

Он надел шлем — простой, открытый, без лишних наворотов. Застегнул молнию на куртке. Взялся за руль. Кожа рукояток была холодной, шершавой. Он выжал сцепление, лязгнул рычагом на первую передачу. Отпустил сцепление, добавил газу.

Мотоцикл рванул с места, вынырнув из тени на слабо освещённую улицу. Холодный ветер ударил в лицо, завывая в ушах, выдувая последние клочья тумана из головы. Марк наклонился вперёд, сливаясь с машиной. Улицы окраины летели навстречу — тёмные, с редкими фонарями, обшарпанные фасады, спящие дворы. Скорость росла. Боль в рёбрах притупилась, растворилась в вибрации и ветре. Он чувствовал только мощь между ног, рёв мотора и бесконечную дорогу перед ним. Шторм мчался, оставляя позади Колизей, позорную победу, свою неуверенность. Здесь, на скорости, он был свободен. Он был целым. Он был Штормом.

Звонок раздался, когда Марк уже подъезжал к своему гаражу — старому, полуразрушенному на заброшенной промзоне. Он замедлил ход, достал из кармана куртки замиравший телефон. На экране — фото улыбающегося идиота в хоккейной экипировке. Лёха. Марк ткнул пальцем, поднёс телефон к уху, не снимая шлема.

— Чего? — буркнул он, глухо из-за шлема и шума мотора на холостых.

— Шторм! Братан! — Голос Лёхи в трубке звучал неприлично бодро и громко после тишины гаража и рёва дороги. — Где пропадаешь? Я тебе пять раз звонил!

— Работал, — коротко бросил Марк, заглушив мотор. Наступила почти звенящая тишина, нарушаемая только потрескиванием остывающего двигателя.

— В Колизее? Опять? — В голосе Лёхи появились нотки неодобрения. Он ненавидел эти подпольные бои. Считал их мясорубкой для неудачников. — Ну и как? Жив?

— Пока да, — Марк снял шлем, повесил его на руль. Боль в челюсти вернулась с новой силой. Он поморщился. — Выиграл.

— Ну, слава богу, — вздохнул Лёха с облегчением. — Слушай, ты мне нужен. Срочно.

— Чё случилось? — Марк насторожился. В голосе Лёхи была какая-то странная взвинченность. Не похожая на обычную его уверенность.

— Ничего плохого! Наоборот! — Лёха засмеялся. — У меня билеты есть. На ледовое шоу. «Звёзды на льду». Прямо сейчас! В «Северной Арене»!

Марк поморщился сильнее. Ледовое шоу? Фигурное катание? Балерины на коньках? Это было полной противоположностью его вечеру. Противоположностью всего, что он любил.

— Ты с ума сошёл, Лёх? — пробурчал он. — Я весь разбитый. Как будто бы бульдозер по мне проехал.

— Нельзя, братан! — настаивал Лёха. — Это важно! Там… ну, там одна участница. Знакомая моей, ну, в общем, одной девчонки из группы поддержки. Обещал прийти, поддержать. А самому как-то неловко. Ты меня прикрываешь всегда! Пошли! Я тебя жду у центрального входа, через двадцать минут начинается. Я уже тут.

Марк застонал. Лёха умел давить на жалость и на дружбу. И он редко просил о таких «пустяках».

— И что, я должен сидеть и смотреть, как прыгают в юбочках? — проворчал он, но уже чувствуя, что сдаётся.

— Не только прыгают! Там и мужчины есть! Сильные, атлетичные! — Лёха пытался шутить, но в его голосе сквозила какая-то нервозность. — Пожалуйста, Шторм. Для меня. Потом пивом отольюсь лучшим. Или виски. Каким захочешь. Или новым глушителем для «Динамита»? — Он явно палил из всех орудий.

Марк вздохнул. Глубоко. Больно. Новый глушитель… Заманчиво. Но дело было не в глушителе.

— Ладно, чёрт с тобой, — сдался он. — Через двадцать минут. Но если там будет скучно — уезжаю сразу.

— Не будет скучно! Обещаю! — Лёха затараторил с явным облегчением. — Спасибо, братан! Ты лучший! Жду!

Связь прервалась. Марк опустил телефон, уставился на потухший Динамит. Ледовая арена. Блёстки, слащавая музыка. После кровавого ринга и рёва мотора. Это было как прыгнуть из костра в ледяную прорубь. Он снова застонал, но слово дал. Лёхе не откажешь. Особенно когда он так просит.

Шторм завёл Динамит. Рёв мотора в закрытом гараже оглушил. Он вырулил на ночную улицу и направился к центру города, к сияющему, как ледяной дворец из сказки, зданию Северной Арены.

Контраст был ошеломляющим. После грохота Колизея, рёва мотора и тёмных улиц Северная Арена встретила его ослепительным светом, прохладой и тишиной. Не абсолютной, конечно. Гул голосов тысяч зрителей, доносящаяся из-за тяжёлых дверей арены музыка, но это была другая вселенная. Чистая, вылизанная, пахнущая дорогим парфюмом, попкорном и льдом. Резким, чистым запахом льда.

Марк чувствовал себя белой вороной. Вернее, чёрным вороном среди павлинов. Его потрёпанная кожаная куртка, чёрная шапка, мятые джинсы, тяжёлые ботинки, покрытые дорожной пылью, шрам над глазом и свежие синяки резко контрастировали с нарядной публикой: дамы в вечерних платьях и шубах, мужчины в костюмах, дети в ярких куртках. На него оглядывались. С любопытством, с лёгким осуждением. Он старался не смотреть в ответ, уткнувшись взглядом в сверкающий пол фойе.

— Шторм! Братан! Ты приехал!

Лёха вынырнул из толпы, как спасательный круг. Он выглядел… блестящим. Буквально. Тёмные, идеально сидящие джинсы, стильная замшевая куртка поверх белого свитера, дорогие кроссовки. Лицо гладко выбрито, волосы уложены с лёгкой небрежностью, которая стоила больших денег парикмахеру. Он сиял улыбкой и уверенностью, но Марк, знавший его с детства, уловил лёгкое напряжение в уголках глаз.

— Приехал, — буркнул Марк. — Где мои билеты? И где тот твой новый глушитель?

Лёха рассмеялся, хлопнул его по плечу.

— Потом, потом! Сейчас шоу! Идём, наши места отличные! Рядом с самой кромкой льда!

Он сунул Марку билет, взял его под локоть и поволок сквозь толпу к входу на трибуны. Марк шёл, косясь на дорогие витрины буфетов, на сверкающие логотипы спонсоров. Мир Лёхи. Успешный, гламурный, далёкий от подвальных драк и закопчённых гаражей.

Они прошли через турникет, поднялись по ступенькам и вышли на трибуны. Воздух стал ещё прохладнее. И гул — громче. Арена открылась перед ними во всём своём ледяном великолепии. Огромная, сияющая белизной поверхность льда, окаймлённая бортами с рекламой. Над ней — гигантские экраны, на которых мелькали рекламные ролики и лица фигуристов. По периметру — море огней, прожектора, выхватывающие из полумрака трибун лица зрителей. Тысячи людей. И в центре — пустота льда, ждущая своих героев.

Их места действительно были великолепными: в первом ряду, прямо у самого борта, так что можно было почти дотронуться до льда. Марк грузно опустился на сиденье. Пластик скрипнул под его весом. Лёха сел рядом, выпрямив спину, его взгляд уже скользил по арене, выискивая кого-то.

— Кто там у тебя, интересно? — спросил Марк, разглядывая рекламу энергетика на противоположном борту. — Эта… знакомая?

— Дилара Сафина, — ответил Лёха, не отрывая взгляда от пустого льда. В его голосе прозвучала какая-то особая нотка. Уважение? Интерес? — Фигуристка. Одиночница. Говорят, феноменальная. Скоро в юниорках заканчивает, в большой спорт рвётся. На Олимпиаду метит. Моя, ну, та девчонка, Маша, — они в одной спортшколе когда-то занимались. Вот и попросила поддержать. А мне, честно, самому интересно посмотреть. Говорят, у неё что-то особенное. Восточный огонь на льду.

Марк кивнул, не особенно вникая. Особенное… Ну да, все они там особенные. Прыгают, крутятся. Красиво, наверное. Но не его мир.

Гаснет свет. Трибуны погружаются в полумрак. Гул стихает, переходя в напряжённое ожидание. На льду вспыхивают лучи прожекторов, блуждая, как призраки. Звучит торжественная, слегка слащавая мелодия. Шоу начинается.

Первые номера сливались для Марка в калейдоскоп блеска, музыки и мелькающих фигур. Пары, группы, одиночники. Все красиво, технично, но предсказуемо. Он ловил себя на том, что клонит в сон. Боль и усталость давали о себе знать. Он переминался на сиденье, пытаясь найти позу, в которой не так ныли рёбра. Лёха же сидел, завороженный, не сводя глаз со льда, иногда что-то комментируя шёпотом. Марк кивал, делая вид, что понимает.

— Следующий номер! — голос диктора, усиленный мощными динамиками, разнёсся по арене. — Представляем вам молодую звезду, будущую надежду нашей сборной! Выступает под музыку из кинофильма… Дилара Сафина!

Аплодисменты. Не такие громкие, как для знаменитых звёзд, но искренние. На льду появилась одинокая фигура.

Марк лениво поднял глаза и замер.

Она скользила по льду не спеша, из темноты за прожекторами в центр света. Невысокая, хрупкая на вид, в костюме глубокого индиго, расшитом золотыми нитями, словно ночное небо, прошитое молниями. Длинные, коричнево-чёрные волосы были собраны в строгий пучок, открывая длинную, изящную шею и поразительно чёткие, словно высеченные, восточные черты лица. Лицо… Марк не сразу осознал красоту. Он увидел осанку. Гордую, безупречную, царственную. Прямая спина, высоко поднятая голова. Она скользила легко, почти невесомо, но в каждом движении чувствовалась невероятная сила, собранность, контроль.

Музыка началась. Нежная, меланхоличная мелодия скрипки с восточным мотивом. Она замерла на мгновение, затем — начало движения. Не прыжков сразу. Плавные шаги, скольжения, вращения, напоминавшие танец. Её руки — не просто руки балерины. Они были продолжением музыки, каждое движение кисти словно таинственный жест, полный смысла. Она не просто каталась. Она рассказывала историю. Историю далёких гор? Тоски по дому? Непокорного духа?

Марк забыл про боль в рёбрах. Забыл про усталость. Забыл про Лёху рядом. Его мир сузился до этой хрупкой, но невероятно сильной фигуры на сияющем белом поле. Он не понимал фигурного катания. Но чувствовал ту ярость жизни, что скрывалась за кажущейся хрупкостью. Чувствовал ту страсть, что горела в каждом взмахе руки, в каждом повороте головы. Чувствовал… Боль? Да, в музыке была боль. И в её глазах, которые он, наконец, разглядел, когда она пронеслась совсем близко к их борту. Большие, миндалевидные, тёмно-карие, почти чёрные. В них не было страха перед публикой, не было наигранного восторга. Была абсолютная сосредоточенность. И что-то ещё… Что-то неуловимое, знакомое. Та же тень, что иногда глядела на него из зеркала после особенно тяжёлого боя. Тень борьбы с собой, с миром, с гравитацией.

Она набрала скорость, скользя назад. Музыка нарастала, становясь напряжённой, тревожной, с резкими ударами барабанов. Марк инстинктивно напрягся, как перед ударом соперника. Она прыгнула.

Это не был просто прыжок. Это был вызов. Мощный, стремительный взлёт. Она крутилась в воздухе, быстрая, как смерч, её сине-золотое платье слилось в ослепительный вихрь. Три оборота? Четыре? Марк не знал. Он видел только чистоту линий, отточенность движения, невероятную высоту. Приземление. Чистое, как удар его лучшего хука. На одну ногу. Без малейшей потери равновесия. Аплодисменты взорвались по арене.

Марк не аплодировал. Он замер. Его сердце бешено колотилось. В груди что-то сжалось. Он не отрывал от неё взгляда. Она уже неслась дальше, в серию сложнейших шагов, вращений. Каждое движение было выверено до миллиметра, наполнено энергией и… невероятной, дикой грацией. Как ярость в перчатках боксёра. Как необузданная мощь мотора, заключённая в раму мотоцикла. В ней чувствовалась древняя сила, огонь пустыни, закованный в лед.

Он видел, как напрягаются мышцы её ног под тонкой тканью костюма, когда она отталкивается ото льда со всей силой. Видел капли пота на виске, блистающие в свете прожекторов. Видел тонкую линию сжатых губ в момент предельной концентрации перед прыжком. Видел, как её грудь тяжело вздымается после особенно сложного элемента. Она не была как кукла на льду. Она была как воин. Такой же, как он сам. Только её ринг был изо льда.

Музыка достигла кульминации — мощной, драматичной, с воющим мотивом. Она сделала ещё один прыжок — высокий, стремительный, как атака сокола. Приземлилась, качнулась, но удержалась. На её лице мелькнула тень разочарования? Или боли? Шторм не понял. Но она тут же продолжила, в серию бешеных вращений. Она кружилась так быстро, что сливалась в сине-золотой вихрь. А потом… остановилась. Резко. Замерла в центре льда, в позе такой же гордой и непокорной, как в начале. Одна рука вытянута вперёд, словно указывая путь, другая — у сердца. Голова чуть склонена. Музыка замерла на последней, пронзительной ноте.

Тишина. На долю секунды. Потом трибуны взорвались овацией. Люди вскакивали с мест, кричали «Браво!».

Марк сидел как парализованный. Он не слышал аплодисментов. Он видел только её. Стоящую там, на льду, тяжело дыша, с лицом, на котором смешались усталость, облегчение и отстранённость? Она поклонилась. Улыбнулась публике. Но улыбка не добралась до её глаз. Те большие, тёмные глаза оставались глубокими и пустыми, как бездонные колодцы в пустыне. Она поймала цветы, брошенные ей с трибун, ещё раз поклонилась и скользнула к выходу, исчезнув во мраке за кулисами, как мираж.

Аплодисменты стихали. Свет на трибунах прибавился. Люди начали шуметь, обсуждать, пробираться к проходам. Марк всё ещё сидел, уставившись на пустое место на льду, где только что была она, блестящая, совершенная. Но он видел вулкан внутри. Огонь, который обжёг его душу.

— Ну? — Лёха тронул его за плечо, заставив вздрогнуть. — Я же говорил! Особенная? Да? — В глазах Лёхи горел восторг. Настоящий. И что-то ещё… Что-то такое, что заставило Марка насторожиться. Знакомый блеск охотника. Как у него самого, когда он видит идеальный мотоцикл или чувствует вкус победы на ринге.

— Да, — хрипло выдохнул Марк, отводя взгляд от льда. Он почувствовал внезапную, дикую усталость. Сильнее, чем после боя. Было только странное онемение внутри и жар в груди. — Особенная. — Он поднялся. Боли как будто не было. Было только осознание, что мир перевернулся. — Пойдём. Ты обещал пиво, или виски, или глушитель. Что там у тебя?

— Всё, что захочешь, братан! — Лёха вскочил, его лицо сияло. Он бросил последний, долгий, задумчивый взгляд на пустой лёд, где исчезла Дилара. — Всё, что захочешь. После такого зрелища… — Он обнял Марка за плечи, повёл к выходу. — После такого зрелища хочется праздника!

Марк позволил себя вести. Он шёл сквозь толпу нарядных, довольных зрителей, но не видел их. Он видел только тёмные, глубокие глаза девушки на льду. И чувствовал, как в его собственной груди, под слоями усталости, боли и цинизма, что-то треснуло и загорелось. Как первый костёр в холодной степи. Тихо. Необратимо.

Буря только начиналась. И имя этой бури была — Дилара.