Ледяное сердце

Глава 32

Первое, что вернулось к нему — не звук, не запах, а цвет. Размытое, слепящее, болезненное белое пятно, плывущее где-то над головой. Потом белое начало обретать форму. Потолок с трещинками, под потолочной плиткой горела люминесцентная лампа, мерно и противно гудящая.

Сознание возвращалось обрывками, как сигнал плохой связи. Сначала — только ощущения. Тяжесть. Невероятная, свинцовая тяжесть во всём теле, особенно в руках. Тупая, давящая боль в груди. Сухость во рту, такая, будто он неделю жевал вату. И холод. Внутренний холод, несмотря на тёплое больничное одеяло.

Марк попытался пошевелить пальцами правой руки. Откликнулось слабым, едва уловимым подёргиванием. Левая рука была перетянута чем-то плотным, давившим. Он медленно, преодолевая сопротивление собственных век, опустил взгляд. Руки лежали поверх одеяла. Левая — вся в бинтах, тугих, стерильно-белых, от запястья почти до локтя. Из-под них торчали трубки капельниц, закреплённые лейкопластырем. Вены на тыльной стороне руки горели огнём от введённого препарата.

Значит, не получилось.

Мысль была пустой, без эмоций. Ни разочарования, ни облегчения. Констатация факта. Он провалился. И его вытащили.

Снова.

Шум начал пробиваться сквозь вату в ушах. Гул системы вентиляции. Приглушённые голоса из коридора. Ритмичный писк какого-то аппарата рядом. Он повернул голову — движение далось с трудом, шея задеревенела. На тумбочке стоял монитор, кривая на экране прыгала в такт его слабому сердцебиению.

И тогда он увидел её.

Она сидела на стуле, придвинутом вплотную к кровати. Сидела, поджав под себя ноги, в простых джинсах и тёмном свитере, с которого ещё не обтрепались катышки. Её длинные волосы были собраны в небрежный пучок, пряди выбивались и падали на бледные щёки. Глаза были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени под глазами, где залегли глубокие, синюшные круги. Она спала. Но сон её был тревожным: брови слегка сведены, пальцы одной руки сжаты в кулак на коленях, а другая рука лежала на краю его одеяла, почти касаясь его перебинтованной кисти.

Дилара.

Мозг Марка, затуманенный лекарствами, потерей крови и шоком, на секунду отказался обрабатывать информацию. Это была галлюцинация. Очередная, самая жестокая. Потому что другие были смутными, а эта — чёткая, детализированная до каждой родинки на её шее, до знакомой морщинки между бровей. Его демоны, решив, что простых кошмаров мало, решили подарить ему сладкую иллюзию перед тем, как окончательно добить.

Он не мог оторвать от неё взгляда. Боялся моргнуть — исчезнет. Боялся дышать — спугнёт. Шторм смотрел на её спящее, уставшее лицо, на тонкую цепочку с маленьким кулончиком-снежинкой на шее, знакомый изгиб губ.

Боль в груди стала острее. Не физическая. Та, что глубже. Та, что он годами пытался задавить, забыть, сжечь в ярости ринга и скорости. Она вскрылась сейчас, как его вены, и сочилась тихим, смертельным отчаянием.

Он пошевелил губами. Горло было пересохшим, связки не слушались. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог выдавить звук. Хриплый, чуждый ему самому.

— …Диль? — его шёпот был тише писка монитора.

Она вздрогнула, как от удара током. Глаза мгновенно открылись. Тёмные, глубокие, полные такого хаоса эмоций, что ему стало не по себе. В них были усталость, страх, боль, гнев и что-то ещё… что-то, чего он не мог и не смел опознать.

Она смотрела на него, не шевелясь, словно проверяя. Потом медленно, очень медленно разжала кулак и подняла руку. Не к его лицу, а к его перебинтованной руке. Её пальцы, холодные, коснулись его кожи чуть выше бинтов.

— Марк? — её голос был беззвучным шепотом, сорванным, сиплым. — Ты… ты здесь?

Он не ответил. Просто продолжал смотреть, всё ещё не веря. Это было слишком реально, чтобы быть правдой. После всё, что он натворил, после того, как он её предал, после её побега в Тбилиси… Она не могла быть здесь. Это его разум, уставший от страданий, создал утешительную фантазию.

— Ущипни меня, — вдруг выпалил он, всё тем же хриплым, безжизненным голосом. — Кажется, я сплю. Или уже совсем съехал. Ущипни. Сильно.

Дилара замерла. В её глазах что-то дрогнуло. Боль? Разочарование? Потом её тонкие брови сдвинулись. Она убрала руку с его руки, собрала пальцы в щепотку и, не отрывая от него взгляда, резко, со всей силы ущипнула его за здоровое предплечье правой руки.

Боль была острой, ясной, абсолютно реальной. Он ахнул, дёрнулся, и монитор рядышком участил писк. Это не был сон. Она была здесь.

Осознание обрушилось на него не волной облегчения, а лавиной чёрной, удушающей ярости. Все эмоции, которые он так тщательно давил в себе месяцами — стыд, ненависть к себе, отчаяние, беспомощность — нашли мгновенный и удобный выход.

Марк рванулся, пытаясь приподняться на локтях, но слабость и тугие бинты не дали. Он рухнул обратно на подушку, но глаза его горели теперь не лихорадочным блеском, а холодным, злым огнём.

— Зачем? — выкрикнул он, и голос сорвался, но громкость заставила её вздрогнуть. — Зачем ты здесь, а? Кто тебя звал? Кто тебя просил?! Ты пришла посмотреть? Убедиться, что я доконал себя? Что я стал тем жалким уродом? Ну поздравляю! Видишь? — он тряхнул забинтованной рукой, цепляя трубку капельницы. — Почти получилось! Почти избавил всех от обузы! А ты приползла и всё испортила!

Он кричал, хрипел, выплёскивая на неё всю горечь, всю свою искажённую боль. Хотел ранить её. Заставить её уйти. Чтобы она снова исчезла, и он мог остаться в своём аду наедине с собой, как и заслуживал.

Дилара слушала. Первые секунды её лицо было каменным. Потом по нему пробежала судорога. Но она не отводила глаз. Не плакала. Не кричала в ответ. Она просто ждала, пока он выдохнется, пока его хриплые слова не застрянут в горле, перекрытые приступом кашля.

Когда Марк замолчал, тяжело дыша и глотая воздух, в палате повисла тишина, нарушаемая только его хрипами и писком аппарата. Дилара медленно поднялась со стула. Не для того, чтобы уйти. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и в её позе, в линии плеч, в подбородке, выставленном вперёд, вдруг проступила та самая сталь, которая когда-то держала её на льду под давлением всего мира.

Она сделала шаг к кровати, наклонилась над ним. Её лицо теперь было совсем близко. Он видел каждую чёрточку, каждую морщинку усталости, золотистые крапинки в её карих глазах. И увидел в них не жалость, не слёзы, а непоколебимую, огненную решимость.

— Я здесь, — произнесла она тихо, но так чётко, что каждое слово отпечаталось у него в мозгу, как клеймо. — Потому что Анжела позвонила мне. Потому что я узнала. Всё. Про аварию. Про коляску. Про ту… тварь. Про твой запой. И про сегодня. Я здесь, потому что не могла дышать, зная, что ты здесь один и умираешь. А я там. — Она сделала паузу, давая словам улечься. Его ярость куда-то ушла, сменившись ошеломлённым, ледяным недоумением. — Ты можешь орать, — продолжала она, и её голос набирал силу, сохраняя ту же железную ровность. — Можешь ненавидеть меня. Можешь пытаться выгнать. Ты можешь делать что угодно. Но я тебе говорю одно, Марк Воронов. Я. Остаюсь.

Он заморгал, пытаясь осмыслить.

— Остаёшься?.. Для чего? Чтобы утешать калеку? Это из жалости? Я тебя…

— Я остаюсь, — перебила она, и в её голосе впервые прозвучала резкая нота, — чтобы поставить тебя на ноги. Буквально. Потому что ты, похоже, сам с этим не справляешься. Ты сдался. Ты решил, что легче подохнуть, чем бороться. А я не сдамся. За тебя. Пока ты не начнёшь бороться за себя сам.

Он фыркнул, горько, неуверенно.

— Какие ноги? Ты что, не поняла? Меня могут не выписать отсюда! Я…

— Я всё поняла, — она снова перебила. — Я говорила с врачами. Да, шанс есть. Небольшой. Но он ЕСТЬ. И пока он есть, ты будешь бороться. Каждый день. Каждый час. Если надо — буду таскать тебя на тренировки силой. Если надо — буду привязывать к кровати. Но ты будешь делать то, что нужно. Потому что я не позволю тебе просто так сдаться. Не после того, что было… — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки.

Он смотрел на неё, и его защитная броня из злости и цинизма давала трещины. В её словах не было сюсюканья, не было ложной надежды. Была суровая, неумолимая правда и воля, сравнимая разве что с силой урагана. Та самая воля, что когда-то гнала её к Олимпиаде. Теперь она была направлена на него.

— Ты ненавидишь меня, — пробормотал он, уже без прежней агрессии, с какой-то детской потерянностью. — После того, что я сделал… ты должна меня ненавидеть.

На её губах дрогнуло что-то, похожее на улыбку. Но улыбка была печальной, бесконечно усталой.

— Ненавидеть? Да. Могла бы. Должна была. Но знаешь, что сложнее ненависти? — Она наклонилась ещё ближе. Её дыхание коснулось его лица. — Забыть. А я не могу. Я пыталась. И я устала пытаться. Устала от этой боли. Единственный способ избавиться от неё — исправить то, что сломалось. Начать с самого сложного. С тебя.

Он не находил слов. Всё, что он мог — это смотреть в её глаза и видеть в них не призрак прошлого, а жёсткую, неумолимую реальность настоящего. Реальность, в которой она была здесь. И не собиралась уходить.

— Ты… ты с ума сошла, — прошептал он, и в его голосе уже не было силы, только опустошение.

— Есть такое, — согласилась она просто. — Но это мой выбор. — Она выпрямилась, но не отошла. Её рука снова оказалась рядом с его на одеяле.

Он смотрел на её пальцы, тонкие, сильные, с коротко остриженными ногтями.

Тишина снова заполнила палату, но теперь она была другой. Не враждебной, а тяжёлой, насыщенной невысказанным, пропитанной болью и странным, едва уловимым запахом надежды, похожим на запах лекарств и больничного антисептика.

Марк закрыл глаза. Слишком много всего. Слишком ярко. Слишком больно. Он хотел, чтобы она исчезла. Хотел, чтобы это был сон. Но ущипнутое предплечье ныло, напоминая о реальности её присутствия.

Он чувствовал, как она движется. Не уходя. Она села снова на край стула, ещё ближе. Потом её пальцы легли поверх его — не на рану, а на тыльную сторону его здоровой ладони. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Но от него по его руке пробежала судорога.

Шторм снова открыл глаза. Смотрел в потолок. Слеза, горячая и неконтролируемая, выкатилась из уголка глаза и скатилась по виску в подушку.

— Я тебя уничтожу, — хрипло сказал он. — Своим нытьём. Своей беспомощностью. Своим дерьмом. Я всё испорчу. Снова.

— Попробуй, — в её голосе снова прозвучал вызов, но без злобы. С каким-то странным, горьким юмором. — Я пережила уход из большого спорта. Пережила тебя. Думаешь, твоё нытьё меня сломает?

Марк повернул голову, чтобы взглянуть на неё. И в этот момент она наклонилась. Он не успел понять, что происходит. Она нежно, но решительно прижала губы к его губам. Поцелуй был не страстным, не нежным в привычном смысле. Он был… запечатывающим. Как печать на договоре. Как клятва. В нём была горечь слёз, усталость, боль и бездна непоколебимой решимости. Он длился всего несколько секунд. Она не пыталась ничего выпросить, ничего изменить этим. Дилара просто ставила точку. Его точку отступления.

Когда она отстранилась, её глаза были сухими и ясными.

— Всё, — сказала она тихо. — Тихо. Спокойно. Дыши. Спи. Я рядом. — Она снова устроилась на стуле, не отпуская его руку.

Марк смотрел в потолок. Губы горели от её прикосновения. В ушах ещё стоял звон от её слов. Весь его мир, который ещё час назад состоял из белого потолка, боли и желания исчезнуть, перевернулся. Его не оставили, а наоборот, взяли в плен. Плен милосердия, которое было жёстче любой ненависти. Плен воли, которая оказалась сильнее его собственного саморазрушения.