Ледяное сердце

Глава 25

Сознание возвращалось обрывками, как плохой приём сигнала сквозь помехи. Сначала — звуки. Монотонный, навязчивый пик-пик-пик кардиомонитора. Шипение кислорода. Приглушённые шаги за стеной. Потом — запахи. Резкий, стерильный запах антисептика, смешанный с чем-то сладковатым и отталкивающим — запахом больницы, запахом боли.

Потом пришло ощущение тела. Вернее, его отсутствия. Ниже груди простиралась огромная, неподвижная, чужая территория. Он пытался пошевелить пальцами ног. Ничего. Команда не доходила. Паника, острая и слепая, рванулась из желудка к горлу, но наткнулась на препятствие — трубку. У него во рту была трубка. Он попытался закричать, издал лишь хриплый, булькающий звук.

— Он приходит в себя! — чей-то женский голос, знакомый, но далёкий.

— Шторм? Марк, ты слышишь меня? — другой голос, мужской, напряжённый.

Веки были свинцовыми. Он собрал все силы, всю волю, которая у него ещё оставалась, и заставил их приподняться. Свет. Яркий, размытый, режущий. Он зажмурился, потом снова медленно открыл.

Потолок. Белый, с трещинкой. Потолок больничной палаты. Он медленно, с невероятным усилием, повернул голову вбок. Мир плыл, расплывался, потом сфокусировался.

Они стояли у его койки. Все. Как странный, несуразный караул. Ближе всех — Лёха. Его лицо было серым, исхудавшим. Казалось, что он постарел на десять лет. Его обычно безупречная причёска была растрёпана, на щеках — щетина. Он смотрел на Марка, и в его глазах была такая смесь облегчения, боли и страха, что Марку стало не по себе.

Рядом с ним — Анжела. Она держалась за руку Лёхи, и её профессиональное спокойствие дало трещину. Глаза были красными от бессонных ночей или слёз, губы сжаты в тонкую, белую ниточку. Она смотрела на Марка не как психолог на пациента, а как сестра на тяжело больного брата.

Чуть поодаль, прислонившись к стене, стоял Рома. Он был собран, как пружина, его кулаки были сжаты, а взгляд, прикованный к Марку, горел немой яростью — не на него, а на весь мир, на ситуацию. Рядом с ним — Ваня, выглядевший потерянным и слишком взрослым для своих девятнадцати. Он переминался с ноги на ногу, его взгляд метался по палате, избегая надолго задерживаться на Марке, будто он боялся увидеть что-то окончательное.

И у окна, спиной к нему, стояла Рита. Она была безупречна. Тёмное, строгое платье, идеальный макияж, скрывающий любые следы усталости. Она смотрела в окно на больничный двор, как будто происходящее в палате её не касалось. Но по напряжённой линии её плеч, по тому, как она держала сумочку — мёртвой хваткой, — было ясно: она здесь, и она на взводе.

— Марк, родной, не двигайся, — сказал Лёха, его голос сорвался на хрипотцу. Он сделал шаг вперёд, его рука нерешительно потянулась, чтобы коснуться его плеча, но остановилась в воздухе, будто боялась причинить боль. — Ты в больнице. Всё… всё будет хорошо.

Ложь висела в воздухе густым, липким облаком. Он попытался что-то сказать, но трубка мешала. Шторм сфокусировался на Лёхе, пытаясь передать взглядом вопрос. Что случилось? Насколько всё плохо?

В палату вошёл врач. Немолодой, усталый мужчина в белом халате, с умными, печальными глазами за очками. Он внимательно посмотрел на мониторы, затем на Марка.

— Проснулся. Это хорошо. — Его голос был спокойным, профессиональным. — Марк, меня зовут Аркадий Викторович. Я ваш лечащий врач. Вы попали в серьёзную аварию. У вас множественные травмы. Сейчас вы в реанимации, но стабильны. Мы уберём трубку, чтобы вам стало легче дышать самостоятельно.

Медсестра осторожно извлекла трубку из его горла. Новый приступ кашля вырвал из груди хриплое, болезненное бульканье.

— Воды… — прошептал Марк, и его собственный голос показался ему чужим, слабым, как у старика.

Ему дали немного воды через трубочку. Жидкость обожгла разодранное горло, но принесла облегчение.

— Что… со мной? — он выдохнул, глядя на врача.

Аркадий Викторович обменялся взглядом с Анжелой, которая едва заметно кивнула. Правду. Только правду.

— Травмы тяжёлые, Марк. Закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение тяжёлой степени. Множественные переломы: левая ключица, три ребра справа, левая нога, трещина в тазовой кости. Сильные ушибы, рваные раны, которые мы зашили. Но главное… — врач сделал паузу, подбирая слова. — Главное — компрессионный перелом позвоночника в грудном отделе.

Марк слушал, и слова отскакивали от него, как горох от стены. Позвоночник. Он знал, что это значит. Холод начал расползаться изнутри, быстрее, чем раньше.

— Я… не чувствую ног, — сказал он, и это была констатация, а не вопрос.

Аркадий Викторович вздохнул.

— Да. Сейчас у вас отсутствуют движения и чувствительность ниже уровня травмы. Это связано с отёком и повреждением спинного мозга. Отёк может сойти. Часть функций может вернуться. Но… нужно быть готовым к тому, что повреждения могут быть необратимыми.

В палате повисла гробовая тишина. Пик-пик-пик монитора звучал как насмешка.

— Что это значит? — спросил Марк, и его голос был пугающе ровным. — Говорите прямо.

— Это значит, — врач произнёс слова чётко, без прикрас, — что есть риск остаться парализованным. Ниже пояса. Навсегда.

Слово «навсегда» ударило со свистом, рассекая воздух. Лёха ахнул, как от удара, и схватился за спинку стула. Анжела закрыла глаза. Рома ударил кулаком по стене, сдержанно, но так, что звонко стукнуло. Ваня просто опустил голову. А Рита у окна даже не пошевельнулась.

Марк лежал и смотрел в потолок. Он ждал, что нахлынет паника, отчаяние, ярость. Но ничего не пришло. Только холод. Тот самый, знакомый холод пустоты, который стал его постоянным спутником. Он просто принял эту информацию, как принимал все последние удары судьбы. Ещё один. Самый сокрушительный.

— Навсегда, — повторил он без выражения.

— Не обязательно, — быстро сказал врач, увидев ледяное спокойствие на его лице, которое было страшнее истерики. — Я сказал — риск. Есть шанс. Отёк сойдёт, и мы сможем оценить реальную картину. Даже при серьёзном повреждении возможна частичная реабилитация. Современные методы… Шанс есть. Небольшой, но есть. Бороться нужно.

«Бороться». Слово, которое когда-то значило для него всё. Теперь оно звучало пусто.

— Какой шанс? — спросил он.

— Сейчас говорить рано. Процент… небольшой. Но он есть. Всё будет зависеть от вашего тела, от того, как пойдёт восстановление, и… от вашего настроя.

Настрой. Марк хотел бы рассмеяться, но не смог. Какой может быть настрой, когда внутри кроме ледяного сердца ничего не осталось?

— Хорошо, — просто сказал он. — Спасибо.

Врач, явно ожидавший другой реакции — слёз, криков, отрицания, он растерялся и кивнул.

— Я оставлю вас с близкими. Но помните — покой и позитивный настрой сейчас важнее всего. — Он бросил последний, оценивающий взгляд на собравшихся и вышел.

Когда дверь закрылась, в палате разразилась тишина, которую на этот раз нарушила Рита. Она медленно, с небрежной грацией, повернулась от окна.

— Ну вот, — сказала она, и в её голосе не было ни капли сочувствия, только ледяное, отстранённое раздражение. — Поздравляю. Герой. Спасатель детей. Теперь ты — овощ. Лучше бы ты сбил этого мелкого.

— Рита! — взревел Лёха, обернувшись к ней, его лицо исказила ярость. — Заткнись! Сейчас же!

— Что «заткнись»? — она подошла ближе, её каблуки отстукивали по кафельному полу как молоточки. — Я должна это выслушивать? Я вышла за него замуж, а не за инвалидное кресло! У меня вся жизнь впереди! А он что? Лежит, смотрит в потолок и слушает сказки про «шанс»? Какой шанс, вы слышали врача? «Небольшой»! Это значит никакого!

Шторм слушал её и чувствовал… ничего. Её слова не ранили. Они были просто констатацией фактов, которые он и сам уже принял.

— Уходи, — тихо сказал Лёха, вставая между ней и койкой. Его голос дрожал от бессильной ярости. — Просто уйди. Пока я тебя сам отсюда не вышвырнул к чёртам, тварь бесчувственная.

— С удовольствием, — фыркнула Рита. Она бросила последний, полный презрения взгляд на Марка. — Жаль только времени, которое я на тебя потратила и денег. Оформляй развод, как сможешь. Через представителя. Видеть тебя больше не хочу. — Она развернулась и вышла из палаты, хлопнув дверью. Звук этот был не таким громким, как в ту ночь в квартире, но не менее окончательным.

В палате снова воцарилась тишина, на этот раз немного более лёгкая, как будто вынесли источник ядовитого запаха.

— Прости, — хрипло сказал Лёха, снова поворачиваясь к Марку. — Прости за неё, за всё…

— Да пошла она нахуй, я её даже не любил, — ответил Марк. Его глаза были прикованы к потолку. — Но она права.

— НЕТ! — это крикнул Рома, оттолкнувшись от стены. Его лицо было искажено. — Не права! Ты спас того пацана! Его мать здесь была, рыдала в коридоре, благодарила! Он жив, цел, потому что ты свернул! А ты… ты… — голос Ромы сломался. Он подошёл к койке, его огромные, боксёрские кулаки сжимались и разжимались. — Ты должен бороться, слышишь? Ты же боец! Шторм! Ты выходил против Бизона! Ты сможешь и это! Главное честно отработать свой раунд в жизни. Остальное приложится.

Марк медленно перевёл на него взгляд.

— Шторм умер, Ром. Вместе с Валерой в том подвале. Осталось… это. — Он попытался кивнуть на своё тело, но лишь чуть дёрнул головой.

— Не говори так! — Анжела наконец заговорила. Она подошла, её голос был мягким, но в нём звучала сталь. — Марк, слушай меня. Ты в травме. Не только физической. Ты потерял всё, что было важно. Но это не конец. Это… новая точка отсчёта. Самая низкая. Отсюда можно идти только вверх. Да, путь будет невероятно тяжёлым. Да, шанс мал. Но он ЕСТЬ. Пока ты дышишь, пока твоё сердце бьётся, — она указала на монитор, — шанс есть. А то, что сказала Рита… забудь. Она никогда не была твоим человеком. Твои люди — здесь. Мы здесь и мы не уйдём.

Лёха кивнул, сжимая его неподвижную руку в своей:

— Всё, что нужно. Деньги, лучшие врачи, реабилитация — всё будет. Отец… отец подключил свои связи. Ищут специалистов по спинальным травмам. Мы всё организуем.

Ваня, наконец, подошёл ближе. Он выглядел очень испуганным:

— Шторм… братан… мы с Ромой… мы будем помогать. Чем сможем… — он запнулся, поняв неуместность своих слов.

Марк смотрел на них. На Лёху, который был готов разорвать мир на части ради него. На Анжелу, которая даже в этом аду искала логику и путь. На Рому, в чьих глазах горел огонь спортивной злости, направленной теперь на новую цель. На Ваню, который просто хочет быть рядом.

Они были здесь. Они не сбежали. В отличие от Риты.

Пустота внутри всё ещё была там, холодная и бездонная. Но в эту пустоту, как первый луч в ледяную пещеру, пробилось что-то новое. Не надежда. Пока ещё нет. Стыд. Дикий, жгучий стыд. Стыд за то, что он лежит здесь, сломанный, и заставляет их страдать. Стыд за то, что хотел сдаться. Валера никогда не сдался бы. Даже когда пуля вошла в него, он пытался что-то сделать.

Шторм закрыл глаза. Боль от травм была тупой, фоновой. Главная боль была внутри. Но вместе со стыдом пришла и первая, слабая искра чего-то другого. Ответственности. Нельзя просто так лежать и гнить, когда такие люди стоят вокруг. Когда тебя, такого, ещё не бросили.

Он открыл глаза.

— Ладно, — тихо сказал он. — Расскажите… что с мотоциклом.

Лёха обменялся взглядом с другими. Это был первый признак интереса. Маленький, но знак.

— Динамит… не подлежит восстановлению, Марк. Его разобрали на запчасти. Но… но мы спасли кое-что. Рома съездил, собрал уцелевшие детали. Руль. Зеркало. Кусок бензобака с твоей гравировкой. Как будешь готов — покажем.

Марк кивнул. Ещё одна смерть. Ещё одна потеря. Но что-то спасли. Значит, не всё безнадёжно.

— А тот мальчик?

— Цел и невредим, — сказала Анжела, и в её голосе прозвучала слабая улыбка. — Испугался, конечно. Но даже не поцарапался. Ты принял удар на себя.

Марк снова закрыл глаза. Он спас ребёнка. Ценой себя. Это была плохая сделка? Не знал. Но, по крайней мере, в этом был какой-то смысл. Не бессмысленное самоуничтожение, а… жертва. Валера бы понял.

— Хорошо, — снова сказал он. Потом, после паузы: — Устал.

Они поняли. Анжела мягко потянула Лёху за руку.

— Отдыхай, Марк. Мы рядом всегда. Спи. Набирайся сил. Завтра… завтра мы придём.

Марк лежал в тишине, прислушиваясь к писку монитора, к своему дыханию, к странной тишине в нижней половине тела. Он думал о слове «навсегда». О слове «шанс». Он думал о Валере. О Диларе, которая, наверное, никогда не узнает, что с ним стало. И он понимал, что стоит на развилке. Одна дорога вела вниз, в темноту, в отказ, в медленное угасание. Это был лёгкий путь. Путь, который он уже почти выбрал. Но была и другая. Крутая, каменистая, почти вертикальная. Та, где был «небольшой шанс». Та, где нужно было бороться каждую секунду, превозмогая боль, отчаяние и стыд. Ради чего? Ради того, чтобы снова сидеть в седле? Это уже вряд ли. Ради того, чтобы ходить? Возможно. А может, ради того, чтобы просто не подвести этих людей, которые всё ещё стояли рядом. Ради памяти Валеры. Ради того мальчика, который теперь жил его ценою.

Он не знал, есть ли у него силы. Не знал, хватит ли духа. Но он знал одно: завтра, когда придёт врач, когда начнутся первые, мучительные попытки пошевелить хотя бы пальцем ноги, он попробует. Он должен попробовать. Потому что «шанс есть». Всго два слова. Но в них теперь заключался весь смысл его новой, искалеченной, но всё ещё продолжающейся жизни.

И пока он засыпал под монотонный пик-пик-пик аппарата, его последней мыслью было не: «почему я?», а слабый, едва уловимый вопрос, обращённый в пустоту: «а я смогу?».