Ледяное сердце

Глава 17

Вечер. Тишина в квартире была густой и тягучей, как сироп. Она не была мирной — она была натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. Шторм сидел на диване, уставившись в телевизор, но глаза его были пустыми, взгляд проходил сквозь мелькающие кадры сериала «Пёс». В руке он сжимал пульт так крепко, что костяшки побелели.

За последнюю неделю он отдалялся. Медленно, но неотвратимо, как ледник. Он не срывался, не грубил, а просто закрывался. Отвечал односложно, уходил в гараж на целые дни, а вернувшись, ложился спать, повернувшись к ней спиной. Или вот как сейчас — сидел в своей броне из молчания.

Дилара наблюдала за этим из кухни, где мыла посуду. Каждая капля воды, звон тарелки казались ей невыносимо громкими на фоне его тишины. Она пыталась найти причину. Винила себя: может, слишком навязчива? Может, он устал от её присутствия? Но в их первые недели он, казалось, ценил каждую секунду рядом. Что-то сломалось. И она чувствовала, как трещина между ними расширяется, угрожая поглотить всё, что они с таким трудом построили. Она вытерла руки, сделала глубокий вдох и вышла в гостиную. Её сердце бешено колотилось, но лицо она старалась сохранять спокойным.

Дилара села на диван рядом с ним, но не вплотную, оставив пространство. Он не шелохнулся, только глаз его дёрнулся в её сторону, прежде чем снова уставиться в экран.

— Марк, — начала она тихо.

— М-м?

— Можно выключим это? Надо поговорить.

Он медленно, будто через силу, нажал кнопку. Экран погас, погрузив комнату в ещё более гнетущую тишину. Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, будто ожидая удара.

— Я тут подумала, — начала Дилара, подбирая слова. — О будущем. Ну, о своём. С катанием всё ясно, я не жалею, это было правильное решение. Но мне нужно что-то делать. Чем-то заниматься. И… я хочу попробовать писать.

Он открыл глаза, посмотрел на неё. В его взгляде не было ни интереса, ни удивления. Была пустота.

— Писать что?

— Книги про психологию, или просто истории. Я много всего в голове ношу, — она говорила быстрее, пытаясь расшевелить его, зацепить хоть как-то. — Мне кажется, у меня может получиться. Я уже набросала план одной идеи. Хочу показать тебе.

Она умолкла, ожидая ответа. Поддержки. Хоть какого-то участия.

— Ну, и что? — его голос был плоским, безжизненным.

— Что «ну и что»? Я хочу поделиться с тобой. Твое мнение для меня важно. Ты… ты меня поддержишь?

— Конечно, поддерживаю, — отозвался он, но фраза прозвучала как заученная, механическая отписка.

Терпение в Диларе дало трещину. Всё её спокойствие, вся её выдержка, закалённая годами на льду, начала рассыпаться под напором этой ледяной стены.

— Шторм, что с тобой? — голос её задрожал, но она сдержала его. — Скажи мне, пожалуйста. Ты молчишь уже неделю. Ты смотришь сквозь меня. Я… я не понимаю. Я делаю что-то не так?

— Всё нормально, — отрезал он, снова закрывая глаза. — Устал просто.

— Не «просто»! — она не выдержала и повысила голос. — Не «просто устал»! Так не бывает! Мы живём вместе! Мы любим друг друга! Или… или уже нет? — Последние слова вырвались шёпотом, полным боли.

Он промолчал. Его молчание было хуже любого «нет». Оно было подтверждением её самых страшных подозрений.

— Ты охладел ко мне? — спросила она прямо, глядя на его профиль. — Всё прошло так быстро? Я… я надоела? Своими разговорами, своей заботой, своим… присутствием?

Он резко открыл глаза и повернулся к ней. В его взгляде наконец-то вспыхнуло что-то живое, но это была не любовь, не нежность. Это была раздражённая, усталая ярость.

— О чём ты вообще? — прошипел он.

— Я спрашиваю! Мне нужно знать! Я не могу жить в этой тишине, в этой неопределённости! Я вижу, что тебя что-то гложет, но ты не пускаешь меня! Ты отталкиваешь меня! Может, ты встретил кого-то? А может, Рита? Не, ну а что? Она тут так кокетничала с тобой тогда… ты ничего не сказал. Я разве заслуживаю холодное отношения?

Упоминание Риты стало последней каплей. Тот вечер, её навязчивые прикосновения, эта проклятая визитка Алёхина в его кармане, кошмары, в которых лицо отца, душащего его самого, смешивалось с лицом Алёхина, а иногда и с его собственным отражением в зеркале — всё это клокотало в нём, не находя выхода. И её вопросы, её претензии, её потребность в «разговорах» и «поддержке» казались сейчас невыносимым давлением. Давлением, под которым он вот-вот треснет.

— Да блядь, хватит! — его голос грохнул, как выстрел, нарушив тишину квартиры. Дымок испуганно юркнул под кресло. — Просто ХВАТИТ!

Дилара вздрогнула, отпрянув. Она никогда не видела его таким. Злым. По-настоящему, безудержно злым.

— Хватит чего? Хватит спрашивать, как у тебя дела? Хватит интересоваться твоей жизнью? — её собственный страх начал перерастать в гнев. — Извини, что беспокою тебя своим существованием, Марк!

— Да! Беспокоишь! — выкрикнул он, вскакивая с дивана. Он начал метаться по комнате, как зверь в клетке. — Ты вечно со своими «давай поговорим», «что ты чувствуешь», «поддержи меня», «посмотри мой план»! У меня в голове своё дерьмо, Дилара! Своё! И мне не нужно, чтобы ты его там ковыряла! Мне не нужны твои книги, твои планы и твои вечные попытки всё исправить! Да, я чмо!

Каждое слово било её, как хлыст. Она сидела, окаменев, не веря своим ушам.

— Мои попытки всё исправить? — её голос стал ледяным и опасным. — Я пытаюсь исправить НАС! Потому что ты его ломаешь! Ты разрушаешь всё, что у нас было! Почему?

— Потому что я не обязан тебе всё объяснять! — он остановился перед ней, его лицо было искажено гримасой боли и гнева. — Я не твой пациент, не твой проект для реабилитации! Я устал! Устал от этой… этой необходимости быть «правильным», быть «открытым», быть «благодарным», что ты ради меня карьеру бросила! Давит, блядь! Это всё на мне давит! — Он выкрикнул это, и в комнате повисла оглушительная тишина. Даже его собственное дыхание казалось ему слишком громким

Шторм увидел, как её лицо побелело, как будто с неё стёрли все краски. В её глазах, всегда таких тёплых и твёрдых для него, появилось что-то худшее, чем слёзы — разочарование. Глубокое, бездонное.

— Так вот в чём дело, — прошептала она, и её шёпот резал стеклом. — Моя любовь, моё решение, моё присутствие — это груз, который ты не хочешь нести. Я «давлю» на тебя. Превосходно.

— Я не это имел в виду… — он попытался отыграть назад, испугавшись той пустоты в её голосе.

— А что ты имел в виду, Марк? — она поднялась с дивана, выпрямившись во весь свой невысокий рост. — Объясни. Прямо сейчас. Потому что я слышала только одно: тебе надоела моя забота. Надоели мои попытки достучаться. После всего, что было. После того, как я отказалась от всего ради шанса быть с тобой.

— Не «ради меня»! — зарычал он, снова уходя в оборону через нападение. — Не вешай на меня это! Ты сама так решила! И теперь ты используешь это как рычаг! «Я ради тебя всё бросила, а ты…» Знакомый приём, да? Чувство вины — отличный клей для отношений!

Он сказал это, чтобы ранить. Чтобы оттолкнуть её ещё дальше, чтобы та боль, которая грызла его изнутри, наконец вырвалась и поразила кого-то ещё. И он добился своего.

Дилара отшатнулась, будто получила пощёчину. В её глазах вспыхнули слёзы, но она не дала им упасть.

— Ты… ты действительно так думаешь? Что я манипулирую тобой? Использую свою жертву?

— А что ещё? — он развёл руками, его жест был полон горького сарказма. — Вечно ты рядом, вечно ты «поддержи», вечно ты «я тут ради тебя». Может, хватит? Может, дашь мне просто… ПОДЫШАТЬ? ОДНОМУ! ДА, Я ПРИВЫК БЫТЬ ВСЕГДА ОДИН.

Он кричал. Кричал так, что, казалось, стены задрожали. Выпускал наружу всё, что копилось неделями: страх перед тенью Алёхина, ужас кошмаров, отчаяние от того, что он снова, как в детстве, беспомощен перед силами, которые могут уничтожить всё, что он любит. И вместо того чтобы сказать это, он обратил всю эту черноту против неё. Единственного человека, который любил его по-настоящему. Он даже не подозревал, что у него раздвоение личности после той самой травмы из-из «самоубийства» своей матери.

Дилара стояла, и её тело дрожало от сдерживаемых рыданий и ярости. Она смотрела на него, и в её взгляде больше не было любви. Было лишь леденящее презрение и боль, такая острая, что её почти было видно.

— Хорошо, — сказала она на удивление ровным, безжизненным голосом. — Хочешь дышать один? Получай. — Она развернулась и быстрыми, резкими шагами пошла в спальню. Он услышал, как хлопнула дверь.

Адреналин от ссоры медленно уходил, оставляя после себя тошнотворную пустоту и стыд, острый, как нож. Он стоял посреди гостиной, опустошённый, слушая, как из-за двери доносятся глухие, подавленные рыдания. Он сделал это. Назвал её любовь и жертву тягостью, манипуляцией, давлением. Стал тем, кого всегда боялся стать — тем, кто причиняет боль тем, кого любит.

Руки его дрожали. Он подошёл к барной стойке, схватил стоявшую там бутылку воды, но пить не смог. Его тошнило от самого себя.

Марк услышал, как дверь спальни открылась. Дилара вышла. Она не плакала. Её лицо было чистым, но опустошённым. В руках она держала свою подушку и одеяло.

— Что ты делаешь? — хрипло спросил он.

— Даю тебе пространство, — ответила она, не глядя на него. — Ты хочешь быть всегда один. — Она прошла мимо него, пахнущая слезами и холодом, и пошла в гостиную, к большому дивану. Она расстелила одеяло, положила подушку, всё с той же ледяной, автоматической точностью.

— Кошка, подожди… — он сделал шаг к ней.

— Нет, Шторм, — она обернулась, и её взгляд остановил его на месте. В нём не было ничего знакомого. Ни нежности, ни злости. Была только непроницаемая стена. — Ты всё сказал. Очень чётко. Я тебя услышала. Ты устал от меня. От моей заботы. Я не буду навязываться. С сегодняшнего дня мы соседи по квартире. Пока не решим, что делать дальше.

— Мы… мы что, всё типо? — он только сейчас осознал, во что превратил его гнев.

Она долго смотрела на него, и в глубине её глаз что-то дрогнуло — последняя вспышка боли.

— Я не знаю, Марк. Я не знаю, что «мы» сейчас. После того что ты сказал… — она сглотнула ком в горле. — Ты разбил что-то очень важное. Доверие. А без него… мы просто два одиноких человека, которые случайно делят одну крышу. Оставь меня. Пожалуйста. Я не могу на тебя сейчас смотреть.

Она легла на диван, повернувшись к спинке, накрывшись с головой одеялом. Жест окончательный. Жест отчаяния.