Ледяное сердце

Глава 29

Тбилиси. Раннее утро.

Первые лучи солнца только начинали золотить вершины гор, окружающих город, и цеплялись за черепичные крыши старого квартала. В квартире на тихой улице, где окна выходили в небольшой, заросший виноградом двор, было прохладно и тихо.

Дилара лежала на жёстком диване в гостиной, укрывшись тонким шерстяным пледом. Она не спала. Сон стал редким и тревожным гостем.

Резко, оглушительно в тишине, зазвонил телефон. Она сбросила плед, босиком подошла к тумбочке у стены. На дисплее светился номер Анжелы.

— Алло? — её голос прозвучал сипло от недавнего молчания.

— Диля…

— Анжелка… — выдохнула она. — Что… что случилось? С тобой, Лёхой, Ромой, Ваней что-то случилось?..

— С Лёхой всё в порядке. Со мной, с Ромой — тоже. И с Ваней тоже. Звоню… звоню о Марке.

Имя, произнесённое вслух, отозвалось в Диларе острой, физической болью, как будто в её зажившую, казалось бы, рану воткнули раскалённую спицу. Она зажмурилась.

— Зачем? — спросила она, и её собственный голос показался ей чужим, ледяным. — У нас нет общих тем. Больше нет.

— Диля, послушай меня. Пожалуйста. Я бы не звонила, если бы не было… критически важно. Для него. И, возможно, для тебя тоже.

Анжела сделала паузу, собираясь с мыслями. Дилара молчала, сжимая трубку так, что костяшки пальцев побелели.

— Он попал в аварию. Глупая, ужасная авария. Он… он спас ребёнка, выскочившего на дорогу. Сам чудом выжил. Но… у него компрессионный перелом позвоночника. Дилара, он в инвалидной коляске. Врачи говорят, шансы на то, что встанет, минимальны.

Воздух вырвался из лёгких Дилары одним коротким, беззвучным выдохом. Мир вокруг поплыл. Она медленно сползла по стене на пол, не чувствуя холодного линолеума под ногами. Инвалидная коляска. Марк. Сила, скорость, неукротимая мощь — в коляске. Её мозг отказывался это складывать в картину.

— Он… как он? — прошептала она, сама не зная, о чём спрашивает.

— Плохо, — честно сказала Анжела. — Очень плохо. Он женился на Рите, ты знала?

— Ч-что? — Дилару перекосило от нового удара.

— Да. От отчаяния, от боли. Это был акт самоуничтожения. Потом… потом выяснились страшные вещи про его отца. На его глазах убили Валеру. Марк всё это увидел. Он сломался окончательно. Рита ушла от него, как только узнала про диагноз. Назвала его овощем. А позавчера… — Анжела сделала глубокий вдох, — он устроил запой. Мы нашли его… в ужасном состоянии. Рома и Лёха привязали его к батарее, и Рома вылил весь алкоголь в раковину. Это было жестоко, но по-другому было нельзя.

Дилара слушала, и по её лицу текли слёзы. Тихие, безостановочные. Она представляла его. Одинокого. Привязанного. Униженного. Ту самую гордую, дикую силу, загнанную в угол собственного тела и разума. И это было невыносимо.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила она, и голос её срывался на шёпот. — Чтобы я пожалела его? Он сделал свой выбор. Он предал всё.

— Он предал тебя, — твёрдо сказала Анжела. — И я никогда не оправдываю его поступок. Это подлость, за которую он платит каждый день сполна. Но я знаю и другого Марка. Того, который готов был умереть на ринге ради победы. Того, который носил твою подвеску, не снимая. Того, чьи глаза оживали, только когда ты входила в комнату. Он сломлен, Дилара. Не просто физически. Духовно. В нём не осталось ничего. Ни злости, ни воли, ни даже отчаяния. Только пустота. И я… я звоню тебе не как психолог. И не как защитница Марка. Я звоню тебе как подруга. Которая видела, как вы смотрели друг на друга. Такое не исчезает. Даже через боль. Даже через предательство.

— Что я могу сделать? — крикнула Дилара в трубку, и в её голосе впервые прорвалась накопленная боль. — Приехать? Пожалеть? Я уже и так ради него всё бросила! Карьеру! Будущее! Себя! А он выбросил это, как мусор! Нет, Анжела. Нет.

— Я не прошу тебя приезжать, — мягко, но настойчиво сказала Анжела. — Я даже не знаю, нужно ли это ему сейчас. Он, возможно, не вынесет твоего взгляда. Я просто… сообщаю. Потому что ты имеешь право знать. Потому что то, что было между вами, даёт тебе это право. И даёт ему… ну, я не знаю. Может, просто знание, что ты в курсе, что-то изменит в его вселенной. Или в твоей.

Дилара сидела на полу, обхватив колени руками. Слёзы текли и текли, смывая тонкий слой равнодушия, под которым всё это время тлела незаживающая рана.

— Рита, — внезапно спросила она. — Где она?

Анжела снова помолчала.

— Погибла. Три дня назад. Пьяная авария. Она выходила из клуба с каким-то мажором, они на бешеной скорости врезались… Оба мгновенно.

Тишина в трубке стала ещё громче. Дилара не чувствовала ни радости, ни удовлетворения. Только леденящую пустоту и странное, щемящее чувство нелепости. Источник стольких страданий исчез вот так — банально и глупо. Будто и не было всей этой драмы.

— Он знает? — наконец спросила Дилара.

— Знает. Отреагировал цинично. «Пусть земля ей будет похуй». Но это не значит, что ему всё равно. Это значит, что ему слишком больно чувствовать что-либо ещё.

Дилара кивнула, словно Анжела могла это видеть. Потом медленно поднялась с пола. Ноги дрожали.

— Спасибо, что позвонила, Анжел, — сказала она устало. — Правда. Но… я не могу. Я не могу даже думать об этом. Каждый раз, когда я вспоминаю, я снова там, в том коридоре, и вижу… — её голос оборвался.

— Я понимаю, — тихо ответила Анжела. — Прости, что обрушила это на тебя с утра. Береги себя, Диль. Если что… я всегда на связи.

— Знаешь… Потерять своего человека гораздо легче, чем найти его. Пока, — прошептала Дилара и опустила трубку на рычаг.

Тихий щелчок разъединил их. Она стояла посреди комнаты, в луче утреннего солнца, которое теперь казалось ей издевательски ярким. Внутри был хаос. Боль, жалость, гнев, растерянность. И под всем этим — тихий, неумолимый голос, который она так долго заглушала: Он сломан. Он один. Он в аду, который отчасти и ты для него создала, уйдя без возможности объяснения. Но другой голос, громкий и яростный, кричал: Он сам создал этот ад! Он разрушил всё!

Она подошла к окну, прижалась горячим лбом к холодному стеклу. Где-то там, за горами, в другом измерении, человек, которого она любила больше жизни, сидел уничтоженный и побеждённый. И она не знала, что с этим делать. Ничего, кроме как жить с этим знанием. Как с ещё одной неизлечимой травмой.

Она бросила телефон, швырнула его на диван. Звук был громким, нелепым. На этом сцена закончилась. А её личная драма — нет.

Марку снился сон.

Яркий, живой, насыщенный до боли.

Ночь. Они мчались по ночному городу на Динамите. Он за рулём, чувствуя под собой вибрацию мощного мотора, рычание выхлопа, отдающееся в костях. Дилара сидела сзади, обняв его за талию, прижавшись к его спине. Её руки были скрещены у него на животе, надёжные и тёплые даже через толстую кожу куртки. Фонари превращались в золотые стрелы, пронзающие темноту.

Он не ехал — он летел. Чувствовал каждую мышцу своего тела. Силу в руках, держащих руль. Упругость ног, упирающихся в подножки. Гибкость спины, входящей в вираж. Шторм был целым. Сильным. Свободным. И любимым.

Он повернул голову, чтобы взглянуть на неё через плечо, и увидел её глаза через шлем, прижатое к нему. И в тот момент он знал — это навсегда. Это счастье. Это его дом.

Динамит рванул вперёд, словно сошедшая с цепи стихия. И Марк смеялся, смеялся так, как не смеялся никогда в реальной жизни…

ПШШШШХХХ!

Ледяная волна обрушилась на него с головой. Резкая, шокирующая, вырывающая из сладкой тьмы сновидений в серую, жестокую реальность. Он ахнул, захлебнулся, сел на кровати, отчаянно дыша и вытирая с лица воду. Сердце колотилось, как молот, по рёбрам.

Перед ним, с пустым пластиковым ведром в руке, стоял Рома. На его лице не было ни тени сожаления, только решимость и лёгкая, саркастическая усмешка в уголках губ.

— Доброе утро, Спящая Красавица, — сказал он. — Уже обед, а ты тут сладко сопишь. Надо было будильник ставить.

— Ты… ты конченый! — прохрипел Шторм, отряхиваясь. Он был мокрый, простыня под ним промокла насквозь. Остатки прекрасного сна испарились, оставив после себя лишь горький привкус утраты и дискомфорт мокрой одежды. — Я тебя убью!

— Попробуй, — парировал Рома, отступая на шаг, но не выпуская ведра. — Но сначала тебе придётся догнать меня. А с твоей-то скоростью… В общем, вставай. Вернее, сажай свою жопу в коляску. У нас сегодня программа.

— Какая ещё, блядь, программа? — Марк мрачно потянулся к коляске, стоявшей рядом. Пересесть было унизительно, особенно мокрым, но деваться некуда.

— Программа «Вышибаем дурь трудом», — объявил Рома. — Ты вчера, по-моему, недостаточно прочувствовал, что бухать — плохо. Надо закрепить материал на практике. Физической.

— Я нахрен никуда не поеду.

— Не поедешь — я вылью на тебя второе ведро. У меня их два. И во втором, я предупреждаю, вода ещё холоднее.

Шторм посмотрел на него с ненавистью, но Рома держал взгляд. Он понимал, что этот упрямый ублюдок не шутит. Стиснув зубы, он перебрался в коляску. Мокрое сиденье тут же неприятно прилипло к телу.

— Куда мы едем? — буркнул он, выкатываясь из спальни следом за Ромой.

— В качалку. Вернее, в спортзал при нашем реабилитационном центре. Лёха договорился. Там есть специальные тренажёры, и тренер, который знает, как работать с… — Рома запнулся, подбирая слово, — …с такими, как ты.

— С калеками, — мрачно закончил Марк.

— С теми, у кого есть мозги, чтобы слушаться, и сила воли, чтобы не сдаваться, — поправил Рома без эмоций. — Ты же хочешь хоть что-то чувствовать в своих ногах? Хоть на миллиметр их сдвинуть? Так вот, лёжа на диване и бухая, этого не добиться. Только так.

Шторм не ответил. Он катился по коридору, и внутри него боролись два чувства: жгучее желание послать Рому куда подальше и глухое, едва уловимое любопытство. «Что-то чувствовать в ногах». Даже не движение. Просто… чувствовать. После аварии там была пустота. Как будто ног и не существовало. Мысль о том, что эту пустоту можно чем-то заполнить, даже болью от усилий, была пугающей и манящей.

— И что мы там будем делать? — спросил он уже менее агрессивно.

— Разминать то, что работает. Руки, плечи. И… пробовать шевелить тем, что не работает. Есть специальные методики. Электростимуляция. Велотренажёр с поддержкой. В общем, скучно не будет. И главное — ты будешь так занят, что у тебя не останется сил даже думать об алкашке. Ну, или о ком-то ещё.

Последнюю фразу Рома бросил не глядя, но Марк поймал его смысл. Он потрогал пальцами подвеску, всё ещё висевшую на шее. Она была мокрой и холодной. Как его сон.

Они выехали из подъезда на улицу. Утро было по-настоящему ясным. Солнце слепило. Марк впервые за долгое время смотрел на мир не из окна, а из коляски, как активный участник, пусть и на колёсах. Это было странно.

— Ладно, вези, погонщик, — сдавленно бросил он. — Посмотрим, на что ты способен.

День клонился к вечеру, последние пары закончились. Ваня прислонился к стене, куря дешёвые сигареты и с тоской поглядывая на свой мотоцикл — старенький «Yamaha YBR 125». Аппарат стоял на подножке, покрытый пылью. На баке была огромная вмятина. Он сломался три месяца назад, после неудачной поездки по стройке, и с тех пор был монументом Ваниному бессилию. Денег на ремонт не было, времени и навыков — тоже.

К нему подошли двое. Петя, коренастый, с крысиным взглядом и вечной ухмылкой, и Ростислав, которого все звали Ростиком, — долговязый, с прыщавым лицом и манерами подпольного авторитета. Они были когда-то Ваниными друзьями, пока он не полез защищать девушку, над которой они издевались и приставали. После этого Ваня стал для них предателем и слабаком.

— О, Ванюха! — растянул Петя, останавливаясь перед ним. — Всё на своём музейном экспонате любуешься? Красиво, да. Особенно эта вмятина. Стильно, модно, молодежно.

Ростик хихикнул, затягиваясь вейпом, от которого пахло дешёвой клубникой.

— Отъебитесь, — буркнул Ваня, не глядя на них.

— Ой, какой нервный! Денег на ремонт нет? Или ручки-ножки после той потасовки дрожат? Говорил же, не лезь не в своё дело.

— Я сказал, отъебитесь, — Ваня выпрямился.

— Не кипятись, — вступил Ростик, выпуская клубничное облако. — Мы по-дружески. Слышал, в эту субботу на старом аэродроме гонки. Подпольные. Призы солидные. Деньги. Уважение. Мы с Петькой участвуем. А ты… ну, ты, бля, даже доехать не сможешь. Твой ушат сдох.

— Доеду на чём хочу, — сквозь зубы процедил Ваня.

— На чём? На велике? — расхохотался Петя. — Да ты, Вань, не тянешь. Там не на ржавых корытах гоняют, а на технике. И нервы нужны стальные. А ты… ты же теперь добрый мальчик. Сестрёнка-психолог вылизывает, братец-боксёр подпольный учит жизни.

Ваня сжал кулаки. Эти ублюдки знали, куда тыкать. Он ненавидел, когда трогали его семью. И ненавидел своё бессилие.

— Я бы тебе, сука, морду набил… — начал он, делая шаг вперёд.

— Опа! — Ростик выставил руки. — Не дёргайся. Дело не в мордобитии. Дело в деньгах и в смелости. Спорим, что ты даже не выедешь на старт? Не то что не выиграешь, а даже не приедешь? На ЛЮБОМ мотике.

Ваня замер. Глаза его метались между их самодовольными рожами и своим убитым «конём». Азарт, глупый, юношеский, начал закипать в крови. Ему нужно было их заткнуть. Унизить. Доказать.

— А что на кону? — хрипло спросил он.

Петя и Ростик переглянулись, почуяв слабину.

— Если проиграешь — бьём тебе морду, — сказал Петя.

— А если… если выиграю? — Ваня сам не верил, что это говорит.

— Если выиграешь, — Ростик усмехнулся, — мы на весь техникум объявим, что ты самый крутой ублюдок здесь. И отдаём тебе свои ставки с забега. Но это фантастика. У тебя даже мотоцикла нет, долбоёб.

Последнее слово повисло в воздухе, как вызов. Ваня видел в их глазах полную уверенность в его поражении. И эта уверенность стала последней каплей.

— По рукам, — резко сказал он. — Суббота. Старый аэродром. Я буду. И я вас, уёбанов, сделаю.

— О, да он совсем ёбнулся! — захихикал Петя. — Ладно, Ванек. Ждём-с. Не подведи.

Ваня больше не слушал ничего. Он развернулся и пошёл прочь, оставив свой сломанный мотоцикл и хохочущих бывших друзей позади. Адреналин бил в висках. Он только что подписался на что-то невозможное. Где он возьмёт мотоцикл за три дня? Где он найдёт деньги? Паника начала подступать, но её тут же затмила ярость и упрямство. Он должен был это сделать. Должен.

Сцена на пыльном дворе закончилась. А проблема — только началась.

Арена была почти пуста. Шла уборка льда после утренней тренировки молодёжной команды. Лёха, уже переодетый в обычную одежду, сидел на лавке у борта, просматривая на планшете тактические схемы. Он выглядел усталым, но сосредоточенным — работа, как всегда, была лучшим лекарством от мыслей всей этой чёртовой ситуации. Его отвлекли шаги, не уверенные, а робкие и быстрые. Он поднял голову и увидел Ваню. Парень стоял в проходе, мятый, с бледным, решительным лицом, руки в карманах худой куртки.

— Ваня? — удивился Лёха, откладывая планшет. — Что случилось? Что-то с Анжелой…?

— С Анжелой всё в порядке, — быстро проговорил Ваня, делая шаг вперёд. — Можно поговорить?

Лёха кивнул, сдвинулся, давая сесть. Ваня опустился на лавку, но не расслабился, а сидел на краешке, сгорбившись.

— Я влип, — выпалил он, не глядя на Лёху. — В дерьмо конкретное. — И он выложил всё. Про Петю и Ростика. Про буллинг, который длился не первый год. Про их тупые, мажорные гонки. И про свой дурацкий, от злости спор. Про необходимость появиться там через неделю на достойном мотоцикле. Про свой сломанный «Ямаху», который уже три месяца был грудой металла в гараже.

— Я знаю, что это идиотизм, — торопливо говорил Ваня, наконец подняв на Лёху виноватый, но горящий взгляд. — Знаю, что лезть не надо было. Но они… они достали. По уши. И если я не появлюсь или приду на своём хламе, они меня в этом техникуме сожрут. Я… я не знаю, к кому ещё обратиться. У Ромы денег нет, Анжеле я не могу… она с Ромой всё тратит. Я думал… может, ты знаешь, где можно быстро и недорого взять мотоцикл напрокат? Или… в лизинг, или что-то такое? Я буду отрабатывать, клянусь! Любую работу!

Лёха слушал молча, не перебивая. Его лицо было серьёзным. Он видел в этом худощавом, отчаявшемся парне что-то от Ромы — ту же бескомпромиссность, ту же готовность лезть на рожон. И что-то от себя самого — ту самую потребность доказать, что ты не слабак, когда тебя прижимают к стене.

— Напрокат забей, фигня, без прав категории «А» и под такой риск, — спокойно сказал Лёха, когда Ваня замолчал. — Лизинг — тоже. Ты же неофициально работать будешь.

Ваня сник, словно из него вынули стержень. Он кивнул, готовый уже подняться и уйти, сгорая от стыда.

— Но, — продолжил Лёха, и в его голосе появились твёрдые нотки, — есть другой вариант.

Ваня замер, не дыша.

— Я куплю тебе мотоцикл, — просто сказал Лёха.

Ваня остолбенел. Он смотрел на Лёху, не веря своим ушам.

— Ч… что?

— Куплю. Нормальный, не новый, но надёжный «японец». На котором можно и по городу ездить, и… на твои дурацкие гонки приехать. Но с двумя условиями.

Ваня молчал, не в силах вымолвить ни слова. Его мир перевернулся.

— Первое: права категории «А» ты получаешь в ближайшие полгода. Легально. Я оплачу курсы. Второе: после этой твоей «показательной гонки» ты завязываешь с этой дурью. Никаких нелегальных заездов. Если уж так тянет на скорость — иди в мотокросс, в кольцевые гонки, куда угодно, но через федерацию, с защитой, с правилами. Понял? А ещё третье: Рома поедет на эти гонки, чтобы просто быть рядом, я поговорю с ним.

Лёха смотрел на него строго, по-отцовски. Это был не жест богатого парня. Это была инвестиция. В человека. В младшего брата девушки, которую он любил. В того, кто не побоялся прийти и попросить о помощи, вместо того чтобы наделать глупостей.

— Ты… ты серьёзно? — прошептал Ваня.

— Абсолютно. Я не хочу, чтобы из-за каких-то придурков ты разбился насмерть на первой же кривой. Но и дать им повод считать тебя тряпкой — тоже не вариант. Значит, будем решать проблему с умом.

Ваня продолжал сидеть в оцепенении. Он не сдержался. Резко вскочил и, прежде чем Лёха успел среагировать, обнял его. Крепко, по-мужски, похлопывая по спине, пряча лицо, чтобы не увидели навернувшихся — от злости, от унижения, от неожиданного спасения — слёз.

— Спасибо, — хрипло проговорил он, отрывисто. — Спасибо, Лёха. Я… я все условия. Всё сделаю.

Лёха, немного удивлённый, но тронутый, похлопал его по спине в ответ.

— Ладно, ладно. Всё путём. Завтра поедем смотреть, что есть на рынке. А сейчас иди домой, успокойся. И Анжеле ни слова. Она волноваться начнёт.

Ваня кивнул, отстранился, быстро вытер лицо рукавом и попятился к выходу, не в силах больше говорить. На пороге он обернулся, ещё раз кивнул Лёхе, и его лицо, ещё минуту назад полное отчаяния, теперь светилось смесью неверия и дикой, неуёмной решимости.

Лёха смотрел ему вслед, потом вздохнул и снова взял в руки планшет. Но мысли уже не шли к тактике. Он думал о том, как легко можно сломать жизнь и как, иногда, один вовремя протянутый мост может её спасти. И о том, что помощь Ване была не просто жестом. Это был его, Лёхин, способ бороться с общим хаосом. Строить что-то. Защищать. Как когда-то, казалось, делал Марк для него. Теперь очередь была за ним.