Ледяное сердце

Глава 15

2008 год. Петля

Виктор Воронов не всегда был призраком, которого боялась собственная тень. Когда-то, до того как всё пошло под откос, он был просто сварщиком на заводе, с крепкими руками и честным взглядом. Но завод закрыли, а семью кормить надо было. И в тот момент, когда отчаяние стало звонким, как грош в пустом кармане, к нему подошёл человек по фамилии Алёхин. Криминальный авторитет в классическом понимании, а скорее всего и теневая фигура, «решальщик» проблем и организатор «схем». И Виктор, с его прямолинейностью, физической силой и отчаянием, подошёл идеально.

Пока в дом не пошли деньги настоящие, пахнущие не заводской пылью, а чем-то чужим и опасным. Пока муж Нади не стал возвращаться под утро с пустым взглядом и запахом, который не был ни бензином, ни потом. Она пыталась спрашивать у него сначала тихо, потом с криком. Виктор отмахивался, а потом начал кричать в ответ.

Разрушение семьи было тихим. Любовь и уважение умирали не в громких скандалах, а в молчаливых ужинах, в избегании прикосновений, в страхе, который поселился в глазах Надежды.

А потом случилось «то самое». Алёхин получил информацию, что один из его людей по имени Григорий — заложил схему конкурентам. Доказательств не было, только подозрения. Но в мире Алёхина подозрений было достаточно. Наказание должно было быть показательным. Не просто убийство. Уничтожение. И он решил поручить это Виктору.

Виктор почти отказался. Почти. Но Алёхин положил перед ним толстую пачку купюр и фотографию Надежды с Марком, сделанную в парке. Без слов и это было понятнее любых угроз.

Той ночью Виктор вошёл в квартиру Григория. Тот жил с женой и семилетней дочкой. Все спали. В темноте детской горел ночник в виде месяца. Виктор стоял на пороге, с пистолетом в руке, и слушал ровное дыхание спящего ребёнка. В горле стоял ком. Рука дрожала. Он вспомнил Марка, такого же беззащитного во сне. И тогда внутри что-то щёлкнуло. Не жалость. Отключение. Тот самый механизм, который позволил ему стать инструментом.

Выстрелы были глухими, приглушёнными подушкой. Сначала ему, потом жене. Девочку он застрелил последней, уже не глядя в лицо. Потом, холодными, чёткими движениями, собрал всё, что могло иметь ценность: деньги, техника, украшения. Обычный грабёж.

Утром, вернувшись к Алёхину и отдав всё, что собрал, он пошёл в ближайший гаражный кооператив, сел в свою старую девятку и выл, как раненый зверь, биясь головой о руль, пока не разбил лоб в кровь.

Надежда знала мужа и знала его грязную работу. Видела, как он вернулся на следующий день — седой, с глазами, в которых плавала пустота. Она пыталась его обнять, он отшатнулся, как от огня. После этого он окончательно ушёл в себя, а потом и из дома. Оставил им жильё, счёта, на которые капали деньги и своё проклятие. А так же отказался от сына.

Спустя около трёх недель. Она жила с этим знанием, как с раковой опухолью. Оно разъедало её изнутри. Алкоголь стал сначала попыткой забыться, потом — единственным способом существовать. Но однажды, в редкий момент протрезвления, охваченная жгучим чувством вины за своё молчание и страхом за сына, она позвонила Прасковье. Прасковья была сложной фигурой. Когда-то они дружили втроём: Виктор, Надежда и она. Были тёплые вечера, шашлыки, разговоры. Но Прасковья всегда смотрела на Виктора особым взглядом. После его ухода к Алёхину, она, казалось, лишь укрепилась в своём восхищении им: «А мужик то решительный».

Надя, в своём пьяном и отчаянном порыве, увидела в ней последнюю ниточку. Они сидели на кухне в опустевшей квартире. Марк спал за стенкой. Надя, дрожащими руками наливая дешёвый портвейн, говорила шёпотом, срывающимся на истерику:

— Ты просто представь, он убил целую семью. Какой это мразью нужно быть, чтоб даже ребенка убить и не пожалеть.

Прасковья слушала, не моргнув глазом, попивая свой стакан.

— Надь, ты загналась. Харе уже, мне даже кажется, что тут и есть твоя вина. И вот не надо тут оправдываться.

— Да мне не зачем оправдываться, ты права. Он и так стал тварью, но я больше не могу, завтра я пойду в милицию. Всё расскажу, что знаю. Пусть он сядет.

Глаза Прасковьи загорелись холодным, хищным интересом. Под столом, в кармане её просторной кофты, лежал маленький диктофон, он записывал весь разговор.

— Ну что ты, что ты, — зашептала она, обнимая Надежду за плечи. — Конечно, нельзя так жить. Ты права. Надо что-то решать. Выпей ещё, успокойся. Завтра всё обдумаем на свежую голову.

На следующее утро Прасковья пришла к Алёхину. Включила запись. Тот слушал, не меняя выражения лица, куря сигару. Потом кивнул.

— Передай Виктору. Пусть разберётся со своей женой, желательно, чтобы он её убил, а если он ничего сделает… Я его буду пытать.

Виктор получил весть как приговор. Страх за собственную жизнь смешался с чем-то более тёмным — яростью на эту глупую бывшую жену, которая могла всё разрушить. Он поехал в ту квартиру с холодной решимостью. Но войти нужно было с другим лицом.

Когда он открыл дверь своим ключом, Надежда как раз собиралась. Она была трезва, одета в своё лучшее, давно не надеванное платье. Лицо было бледным, но решительным. В руках она держала сумку — там лежали старые фотографии Виктора, его письма, какие-то её догадки, записанные на клочках бумаги. Примитивные «улики», но достаточные для начала проверки. Увидев его, она остолбенела, потом её лицо исказилось ненавистью и страхом.

— Ты что тут забыл? Пошёл вон!

Виктор не стал спорить. Он притворился сломленным. Выпустил всю свою накопленную муку в голос, сделав его хриплым, полным слёз, которых на самом деле не было.

— Надюш… Прости меня, я действительно превратился в мразоту. Ты мне дорога так же, как мне дорог Марк. Я понял, что ты единственная, кто не желал мне зла. Прости меня…

Он сделал шаг к ней, его глаза искусственно блестели. Он видел, как в её взгляде метнулось смятение. Ненависть боролась с остатками былой любви, с жалостью, с материнским инстинктом дать сыну отца.

— Врёшь, — прошептала она, но уже без прежней силы.

— Клянусь нет, — голос его задрожал идеально. — Я сойду с ума. Лучше уж тюрьма. Только… Только будь со мной. Поддержи.

Он подошёл вплотную. Она не отпрянула. В её глазах читалась душевная буря. Это был её шанс всё исправить по-другому. Вернуть мужа, спасти его, дать сыну отца. В этот миг слабости, в этот миг ложной надежды, она позволила ему обнять себя.

Его объятие было крепким, как удавка. Он прижал её к себе, один рукав его куртки скользнул к её шее. А другая рука, быстрая и точная, как у змеи, достала из внутреннего кармана короткую, прочную нейлоновую верёвку с петлёй.

— Я так соскучился, — прошептал он ей в ухо, и голос его вдруг потерял всю дрожь, стал металлическим и тихим. — Так соскучился по твоей глупости.

Она вздрогнула, попыталась вырваться, но было поздно. Петля молниеносно набросилась на шею и затянулась одним резким движением. Сдавленный хрип вырвался из её горла. Её руки отчаянно забились, царапая его лицо, куртку. Он держал её сзади, прижимая к себе, игнорируя удары. Его лицо было искажено не яростью, а каким-то страшным, ледяным сосредоточением.

— Не надо было меня злить своим идиотским планом, — шипел он, чувствуя, как её тело слабеет. — Могла бы о сыне подумать. Теперь он сиротой останется из-за твоей идиотской принципиальности.

Последние судороги прошли по её телу. Он держал её, пока она не обвисла окончательно. Потом осторожно опустил на пол. Действовал методично, как робот. Вытер все поверхности, к которым прикасался. Поднял стул, накинул прочную петлю на старую, ненадёжную люстру-паук в центре комнаты. Потом поднял безжизненное тело, поставил на стул, накинул петлю на шею. Тело повисло, слегка раскачиваясь. Он подобрал её сумку с «уликами». Осмотрелся. Всё выглядело правдоподобно: отчаявшаяся, спившаяся женщина, брошенная мужем, покончила с собой. Никаких следов борьбы. Виктор вышел, не оглядываясь. Не думая о мальчике, который должен был вернуться из садика и найти это. Его душа, уже мёртвая после той первой семьи, теперь просто покрылась толстым слоем инея. Алёхин был доволен. А пятилетний Марк, вернувшись домой несколько часов спустя с Валерой, нашёл свою маму висящей под потолком в гостиной, под мерцание весёлых мультиков. И мир для него остановился.

Настоящие время.

Прошло пару месяцев. Многое изменилось. Марк ушёл из подпольных боёв, но иногда навещает Колизей. Дилара ушла из фигурного катание.

Свет, падающий из больших окон квартиры Дилары, был совсем другим. Не жёстким, как в гараже. Он был тёплым, рассеянным, золотистым по утрам и мягко-голубым по вечерам. Этот свет сейчас ласкал спину Марка, пока он стоял у плиты.

На нём были простые серые тренировочные штаны и чёрная футболка. Ребро почти зажило, синяки сошли, остались только жёлтые тени и шрам над бровей, который теперь сшит аккуратнее. В его руках — поварёшка. На плите шкворчал соус в сковороде, пахло луком, чесноком и базиликом.

— Ну ты и повар, родной мой, не подгорит ничего? — раздался голос сзади.

Дилара обвила его руками сзади, прижалась щекой к его спине между лопатками. Она была в его большой, растянутой футболке и своих лосинах. Босиком. Волосы, ещё влажные после душа, пахли мятой и чем-то цветочным.

«Родной мой». Это обращение родилось само собой, неделю назад. Оно вырвалось у неё в тот момент, когда он, скрипя зубами от остаточной боли, помог ей вкрутить сложную лампу в потолок. И оно прижилось. Для Марка в этих словах заключался весь смысл: принадлежность, дом, принятие.

— Не подгорит, — буркнул он в ответ, но уголок его рта дрогнул в почти улыбке. — Иди накрывай.

Они готовили вместе. Пасту с томатным соусом и креветками. Рецепт нашла Дилара, но готовил в основном Шторм. Дилара резала салат, её движения были быстрыми и точными.

Вечерняя готовка. Без спешки. С тихими разговорами или просто молчанием, наполненным пониманием. Шторм учился этому — мирному, бытовому счастью. Оно было таким хрупким, таким новым, что иногда он просыпался среди ночи в холодном поту, думая, что это сон. Но тогда он чувствовал тепло её тела рядом, слышал её ровное дыхание, и мир снова вставал на свои места.

Они сели за стол. Зажгли свечу — просто так, для атмосферы. Дымок крутился под ногами, выпрашивая креветку.

— Завтра у меня встреча с федерацией, — сказала Дилара, наматывая пасту на вилку. — Официально подам заявление об уходе и откажусь от места в отборе.

Марк перестал есть. Он смотрел на неё.

— Ты всё ещё уверена?

— Абсолютно, — она встретила его взгляд. В её глазах не было сомнений, только спокойная решимость.

— Я чувствую себя виноватым, — признался он тихо, отодвигая тарелку.

— Хватит, — её голос стал мягким, но твёрдым. — Это мой выбор. Свободный и взрослый.

Он молча кивнул, принимая её слова. Они доели в тишине, но она была комфортной. Потом он помыл посуду, а она вытирала. Их тела изредка касались друг друга, и каждый раз от этого прикосновения по спине Марка пробегала тёплая волна.

Позже они оказались на диване. Дилара сидела, поджав ноги, а Шторм лежал, положив голову ей на колени. Она перебирала его короткие, колючие волосы пальцами.

— Галина Петровна звонила, — сказала Дилара. — Ругалась, конечно. Говорила, что я совершаю величайшую ошибку в жизни. Что я предательница спорта. Потом плакала. Потом сказала, что дверь в её зал для меня всегда открыта, если передумаю.

— А ты?

— Я поблагодарила её за всё. И сказала, что не передумаю. ‒Она наклонилась и поцеловала его в макушку. — Я нашла то самого человека, ради чего не страшно всё бросить.

Шторм закрыл глаза. Её слова, её прикосновения, весь этот вечер были бальзамом на его израненную душу. Он думал о своём детстве, о холоде и страхе, и ему казалось невероятным, что теперь у него есть это — тепло, покой, любовь.

— Я тебя люблю, — вырвалось у него шёпотом. Слова, которые он никогда и никому не говорил. Они прозвучали грубовато, по-детски неловко, но в них была вся его искренность.

Перебирающие волосы пальцы замерли на секунду. Потом она снова наклонилась, и теперь её губы коснулись его губ. Поцелуй был медленным, глубоким, безмятежным. В нём было обещание. Обещание завтрашнего дня, и послезавтрашнего, и всех дней, которые будут.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она, касаясь его лба своим лбом. — Так сильно…

Он открыл глаза. В её тёмных, бесконечно глубоких глазах он видел своё отражение. И видел в этом отражении не Шторма, не изгоя, не сироту. Видел просто Марка. Человека, которого любят.

Он потянул её к себе, и они оказались вперемешку на диване, в клубке конечностей, поцелуев и смеха. Дымок, возмущённо мяукнув, спрыгнул вниз. Мир сузился до размеров этого дивана, до тепла её кожи, до запаха её волос, до биения её сердца в унисон с его.

Позже, в темноте спальни, при свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах, они любили друг друга. Нежно, но страстно, с той откровенностью, которая возможна только между двумя душами, прошедшими через боль и нашедшими спасение друг в друге. Её тело, гибкое и сильное, открывалось для него, как цветок. Его прикосновения, обычно такие грубые и неуверенные, были теперь полны благоговения и нежности.

Они засыпали в обнимку, её голова на его груди, его рука крепко обнимала её за талию. Снаружи шумел ночной город, жил своей жизнью, полной опасностей и тайн. Но здесь, под этой крышей, они построили свою крепость. Из доверия, из общих ран, из этой новой, безумной и всепоглощающей любви.

Марк последним ощущением перед сном чувствовал её дыхание на своей коже и думал, что, возможно, это и есть счастье. Страшное, потому что теперь есть что терять. Но такое настоящее, что ради него можно было простить прошлому всю его жестокость.