Ледяное сердце

Глава 4

Воздух в подвальном зале Колизея был густым и едким. Не роскошь Северной Арны, а рабочая кузница боли. Запах пота, въевшегося в кожу боксёрских мешков, дешёвого дезодоранта, ржавых труб и чего-то сладковато-металлического — крови, отмытой, но не до конца. Свет — пара тусклых ламп под потолком да несколько прожекторов над рингом, отбрасывающих резкие, дрожащие тени. Звуки — глухой стук кулаков о кожу и наполнитель, хриплое дыхание, лязг цепей груш, приглушённые команды тренеров, ритмичный удар скакалки о бетонный пол.

Шторм стоял перед тяжёлой, потрёпанной «грушей-каплей», закреплённой толстыми цепями к потолку. Он был один в своём углу зала. На нём — старые, выцветшие боксёрки, потные шорты, на руках бинты под потрёпанными тренировочными перчатками на шнуровке. Его тело было покрыто блестящей плёнкой пота, мышцы подрагивали от напряжения и вчерашней усталости, которая не ушла даже после беспокойного сна.

Синяк под глазом всё ещё пылал багрово-жёлтым пятном, пульсируя в такт ударам сердца. Но физическая боль была фоном, привычным саундтреком его жизни. Глубже, в грудной клетке, под рёбрами, которые всё ещё ныли после боя с Филиппом, горело другое. Ощущение потери. Предательства? Не Лёхой — тот был искренен в своём эгоизме. Себя. Предательства самого себя, своей простой, понятной жизни. Он впустил хаос.

Щелчок. Первый удар — левый джеб. Несильный, пробный. Груша едва качнулась. Отзвук удара глухо разнёсся по залу.

Её лицо в кафе. Бледное, с тенями под огромными, тёмными глазами. Не красота в общепринятом смысле. Сила. Скульптурность высоких скул, твёрдый подбородок, тонкие, обычно сжатые губы. Лицо воина, временно снявшего шлем. И те глаза… Глубокие, как горные озёра в пасмурный день. В них он видел не свою отражённую грубость, а что-то родственное. Ту же усталость. Ту же упрямую решимость.

Тук-ТУК. Два прямых, правый-левый, чуть сильнее. Груша закачалась сильнее, цепи заскрипели.

Её голос. Тихий, чуть хрипловатый, придававший словам певучую жёсткость. «Держись и вставай». Не пустые слова поддержки. Приказ. Закон выживания, который она знала так же хорошо, как и он. Но её падения были чище — на лёд. Его — в грязь подвалов, в кровь и подлые удары. Она вставала под взглядами тысяч, он — под улюлюканье пьяной толпы. Но суть была одна. Встать.

— Эй, Шторм! Проснись! — Грубый голос Валеры, его тренера, пробился сквозь гул зала. Тот стоял в метре, опираясь на канаты ринга, его лицо, изборождённое морщинами и старыми шрамами, было недовольным. — Ты что, пришёл тут медитировать? Или синяк мозги отшиб? Бей! Как будто это голова того сопляка из Колизея! Или тебе напомнить, как он тебя макухой долбанул?

Марк вздрогнул, как от пощёчины. Гранит. Позорная победа. Он сжал кулаки внутри перчаток, почувствовав, как бинты впиваются в костяшки.

Трах! Правый кросс. Мощный, вложенный в удар вся ярость и стыд. Груша отлетела, цепи взвыли, весь каркас задрожал. Боль рванула от костяшек вверх по руке, отозвавшись эхом в плече. Хорошая боль. Чистая.

Её фигура на тренировке. Чёрный тренировочный костюм, скрывающий хрупкость и стальную силу мышц. Как она разгонялась по льду — не плавно, а яростно, отталкиваясь с такой силой, что лёд крошился под коньком. Прыжок. Не грация балерины, а взрывная мощь снаряда. Высота! Вращение — не плавное кружение, а яростный вихрь, борьба с центробежной силой. И приземление. Твёрдое, чёткое. На одной ноге. Никаких сомнений. Выбор. Её выбор. Падать — вставать. Идти до конца.

Тук-тук-ТАХ! Серия: джеб, хук, апперкот. Груша заходила ходуном. Марк дышал ртом, воздух обжигал лёгкие. Пот заливал глаза.

— Так-то лучше! — крикнул Валера, удовлетворённо. — Теперь чувствую! Злость есть! А то ходил как с похмелья великим постом. Что, Лёха твой, любимый щенок потерялся? Или та фигуристка, на которую ты пялился как баран на новые ворота?

Марк замер на мгновение, груша ударила его в плечо. Он отшатнулся, не от боли, а от неожиданности. Валера видел. Всё видел. Его старые, цепкие глаза мало что упускали.

— Какая фигуристка? — буркнул он, снова нанося удар, чтобы скрыть смущение.

— Ага, какая! — фыркнул тренер, подойдя ближе. Он пах дешёвым табаком и потом. — Та, на шоу! Вчера Лёха тебя тащил как мешок картошки, а ты вернулся будто привидение видел. А сегодня… — Валера ткнул пальцем в воздух в сторону Марка, — сегодня ты вообще здесь телом, а башкой — бог знает где. На льду, ясен пень, с ней. Дилара, вроде? Звучит как нож точильный.

Марк не ответил. Он бил грушу. Снова и снова. Левый хук в воображаемую печень. «Колено ноет. Но… надо». Её слова в кафе. Её лицо, осунувшееся от усталости, но непоколебимое.

— Красивая? — спросил Валера с притворным безразличием, закуривая дешёвую сигарету прямо в зале. Дым пополз сизой струйкой. — Ну, фигуристки они все как на подбор… Тонкие, гибкие. Балерины на коньках.

— Не балерина, — резко выдохнул Марк, пропуская грушу и уворачиваясь на автомате. — Воин.

Валера поднял седые брови:

— Воин? На коньках? Ты, Шторм, совсем ку-ку? Или синяк тебе в мозги разъебал?

ТРАХ! Марк всадил правый кросс изо всех сил. Груша завизжала на цепях, отлетая почти горизонтально. Боль в костяшках слилась с болью в душе.

— Она падает двадцать раз за тренировку! — выкрикнул он, задыхаясь. Голос сорвался. — С высоты на лёд, который не прощает! И встаёт каждый раз! Идёт и прыгает снова! Ты видел бы её глаза, Валера! Не страх. Злость на себя, на боль, на гравитацию! Как у нас перед решающим раундом! Только у неё… у неё нет угла, куда отойти! Она — одна! Всегда! И она бьётся! Каждый день! Не за деньги! Не за славу толпы!

Он остановился, тяжело дыша, опираясь руками о колени. Пот капал с его подбородка на грязный бетонный пол. Зал не замолк — стучали скакалки, гудели мешки, кричал кто-то на ринге, но их угол на мгновение погрузился в тишину, нарушаемую только его хриплым дыханием и шипением сигареты Валеры.

Валера смотрел на него долго и молча. Его старые, проницательные глаза изучали Шторма: его напряжённую спину, дрожащие руки, багровый синяк, но главное — выражение лица. Боль. Смятение. Восхищение, смешанное с отчаянием.

— Воин, — наконец произнёс Валера тихо, выдыхая струю дыма. — Понял. Значит, так. — Он подошёл ближе, его голос стал жёстким, тренерским. — Значит, твоя башка не на льду, Шторм. Она — в заднице. И это хуже, чем если бы она была пустой. Потому что там — она и он, Лёха. И вся эта каша из чувств, которую ты жрать не умеешь. — Он ткнул пальцем Марку в грудь. Тот вздрогнул. — И эта каша тебя съедает изнутри. Ты не здесь, ты не в бою. Ты — дерущийся труп. И знаешь, что будет на следующем ринге? Тебя размажут по холсту как говно собачье. Даже если соперник — сопляк.

Марк выпрямился. Взгляд Валеры был как удар. Правдивый и беспощадный.

— Что делать? — хрипло спросил он. Не тренеру. Отцу. Единственному, кто видел его настоящим и не боялся сказать правду.

— Выбрать, — отрезал Валера. — Прямо сейчас. Слушай меня, Шторм. — Он бросил окурок и раздавил его. — Вариант первый: ты идёшь в душ, одеваешься и едешь к ней. К этой… воительнице на льду. Падаешь перед ней на колени, признаёшься в любви, в вечной верности и прочей херне. Может, повезёт, а может, она тебе по морде даст коньком. Гарантий нет, но зато башка твоя будет там, где ей и место — при ней. А подпольные бои… — Валера махнул рукой, — забудь. Ты уже не боец. Ты — приложение к её конькам.

Марк стиснул зубы. Вариант был абсурдным. Унизительным. Не для него.

— Второй вариант, — продолжал Валера, его глаза сверкнули. — Ты идёшь к Лёхе, к своему «брату». Выясняешь отношения. Мужик к мужику. Можешь дать ему в морду, если хочешь. Разрулить этот бардак раз и навсегда. Станет легче? Может. А может, потеряешь друга. Гарантий — ноль. Но зато опять же башка освободится.

Марк покачал головой. Драка с Лёхой? Нет. Это было бы концом. Окончательным.

— Третий вариант, — голос Валеры стал тише, жёстче. — Ты берёшь свою башку, всю эту херню, что в ней засела, — её глаза, его обиду, свою дурацкую нежность, — берёшь и засовываешь глубоко в жопу. Прямо сейчас. Забываешь нахуй это всё. Концентрируешься на том, что у тебя в руках. На груше, на ринге, на следующем ударе, на следующем шаге, на том, чтобы стать лучше. Сильнее, быстрее. Здесь и сейчас. Бокс, хоть он и подпольный — это святое, Шторм! Это твой храм! Твоя война! Ты пускаешь в него эту муть — ты проиграл. Не сопернику, а себе. — Валера снова ткнул его в грудь. — Выбирай, но быстро. Иначе я сам тебя отсюда вышвырну. Мне трусов-нытиков не надо тут. И не посмотрю на то, что я тебя воспитал и на ноги поставил. Ты стал для меня буквально сыном родным…

Марк стоял, как гора. Его тело горело от нагрузки, лёгкие пылали, голова гудела от слов Валеры. Перед ним мелькали образы: Дилара, замершая после прыжка, тяжело дыша, с пустым взглядом в никуда.

Лёха, его лицо, искажённое обидой и ревностью, кричащее: «Почему она смотрит на тебя?!»

«Колизей», грязь, кровь, рёв толпы, позорная победа.

Тихий голос: «Держись и вставай».

Он сделал глубокий вдох. Запах пота, табака, металла, боли. Его мир. Его реальность. Грязная, жестокая, но его.

— Третий, — выдохнул он. Голос был хриплым, но твёрдым.

В глазах Валеры мелькнуло что-то вроде уважения и облегчения.

— Ну, слава богу, — буркнул он. — А то думал, придётся откачивать. Ладно, воин льда, покажи, на что способен воин ринга! Раунд тень! Три минуты! Живо! Представь, что это Лёха! Или та девчонка! Или сам чёрт! Но бей так, чтоб они почувствовали!

Марк кивнул. Он оттолкнулся от груши и вышел на воображаемый ринг. Пол зала стал его холстом. Тени от мешков — соперниками. Шум зала — рёвом толпы.

Свисток.

Марк двинулся. Не грузно, как раньше, а собранно, как пружина. Джеб. Прямой. Хук. Апперкот. Его ноги работали, корпус вращался, плечи прикрывали подбородок. Он не просто бил воздух. Он дрался. С невидимым противником. С Гранитом. С позором прошлого боя. С собственной слабостью. С хаосом в голове.

Три минуты пролетели как три секунды. Марк закончил раунд серией ударов в воображаемый корпус, потом отступил в свой угол, тяжело дыша. Пот лился ручьями. Тело горело. Но в голове было тише. Хаос не исчез. Но он был загнан в угол, придавлен яростью и концентрацией.

— Нормально, — процедил Валера, подавая Марку бутылку с водой. — Не шедевр, но уже не мазня. Чувствуется, что башка частично вернулась на место. — Он хмыкнул. — Эта твоя воительница… она, похоже, не только тебя с толку сбила. Она тебя подстегнула. Как хороший пинок под зад. Раньше ты просто бил. Сейчас — дерешься. Чувствуется злость. Настоящая. Не та, что от пьянки. А та, что из глубины, от которой сила берётся.

Марк вылил воду на голову. Холод обжёг, проясняя мысли. Он смотрел на свои забинтованные кулаки. На потрёпанные перчатки. На капли воды, смешивающиеся с потом на полу.

— Она не знает, что такое сдаться, — сказал он тихо. — Даже когда больно, даже когда одиноко, она просто идёт.

— Значит, иди и ты, Штормик, — сказал Валера неожиданно мягко. Он положил тяжёлую руку на его мокрое плечо. — Иди своим путём. Стань лучше. Сильнее. Здесь, на ринге. В своём гараже. А там… — он махнул рукой в сторону, где в воображении Марка сиял лёд, — там видно будет. Может, твои пути ещё пересекутся. Но встретиться вы сможете только сильными. Каждый на своём поле. Понял?

Марк посмотрел на Валеру. На его старые, мудрые и бесконечно усталые глаза. Он видел в них отражение своих сомнений, своей боли, но и слабый луч надежды. Не на счастливый конец с Диларой. Не на примирение с Лёхой. На самого себя. На силу подняться.

— Понял, — кивнул Марк. Он вытер лицо полотенцем, которое протянул Валера. Боль в костяшках была острой. Боль в душе — тупой, но уже не всепоглощающей. Синяк под глазом пульсировал, напоминая о потерях и ошибках.

— Тогда поехали ещё раунд, воин? — спросил Валера, уже возвращаясь к своему привычному, грубоватому тону. — Или синяк не позволяет?

Марк встал. Выпрямил спину. Взял боевую стойку. В его глазах, под припухшей бровью и цветущим синяком, горел знакомый огонь. Огонь бойца. Огонь Шторма.

— Поехали, — сказал он.

И двинулся навстречу воображаемому противнику, тени от тяжёлой груши, своим демонам и неясному будущему. Шаг за шагом. Удар за ударом. Держась. И поднимаясь. Снова и снова. Потому что другого выбора у него не было. И, возможно, не было и у неё.