Ледяное сердце

Глава 24

Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Шторм отсчитывал их, как заключённый в камере-одиночке, но без надежды на освобождение. Время потеряло линейность, расползлось тягучей, серой массой, в которой тонули завтраки, обеды, ужины, бессмысленные разговоры и ночи, наполненные не сном, а тяжёлыми, прерываемыми кошмарами.

Квартира Валеры. Теперь — их квартира. Его и Риты. Она восприняла это наследство, как законную добычу:

— Удобно, близко к центру, и ремонт не нужен, старик держал всё порядке, — заявила она, в первый же день выкинув в мусорный мешок старые вещи Валеры, его зачитанные детективы, банку с гвоздями на балконе. Марк молча наблюдал, как исчезают последние материальные следы. Он не сопротивлялся. Сопротивляться было нечем. Внутри была пустота, а пустота не может ничего отстаивать.

Рита пыталась наладить быт. Или её версию быта. Она заказывала дорогую мебель, которая грубо и нелепо смотрелась среди простых, добротных вещей Валеры. Включала на полную громкость музыку, пытаясь «развеять тоску». Готовила сложные блюда по рецептам из интернета, которые потом почти целиком летели в мусорку, потому что Марк просто смотрел на тарелку, а потом отодвигал её. Её присутствие было фоновым шумом, раздражающим, но не более. Она была как дорогая, назойливая муха, жужжащая в комнате, где лежит труп.

Он проводил дни в гараже. Но и там не было спасения. Гараж больше не был убежищем. Он был склепом. Каждый инструмент, каждое пятно масла, каждый звук напоминали о Валере. О его грубом смехе, его коротких, ёмких советах, его тяжёлой руке на плече. Теперь здесь была только тишина, нарушаемая шуршанием.

Шторм не работал над Динамитом. Он просто сидел на ящике и смотрел на мотоцикл. Иногда проводил ладонью по бензобаку, по седлу. Это была их последняя общая работа. Последнее, что связывало его с Валерой не памятью, а физически. Металл, провода, масло. Нечто реальное в мире, который стал нереальным.

Сегодня, на восьмой день, пустота внутри сгустилась до состояния тяжёлого, свинцового шара в груди. Даже механическое существование стало невыносимым. Ему нужно было говорить. Кричать. Изливать эту чёрную, ядовитую массу, которая разъедала его изнутри. Но говорить было не с кем. Лёха звонил каждый день, приезжал, но Марк отмалчивался или односложно отвечал. Видеть в его глазах жалость и беспомощность было ещё одним видом пытки.

Была только одна точка во вселенной, куда он мог пойти. Одно место, где его, возможно, услышат. Или где он, наконец, сможет выговориться.

Кладбище.

Он встал с ящика, его движения были медленными, как у глубокого старика. Подошёл к Динамиту. Ключ был в замке зажигания. Он сел на седло, почувствовал знакомый изгиб под собой. Нога нашла педаль кик-стартера. Дёрнул. Один раз. Два. С третьего попытки двигатель ожил с резким, здоровым рёвом, который оглушительно грохнулся о стены гаража. Звук был живым. Агрессивным. Настоящим. В отличие от всего вокруг.

Шторм не стал надевать шлем. Зачем? Он накинул старую, потрёпанную кожаную куртку Валеры — ту самую, что висела на крючке и которую Рита ещё не успела выкинуть. Пахло табаком, бензином и мужеством. Он вывел Динамит из гаража, сел, и, не оглядываясь, рванул с места, оставив за собой клуб выхлопных газов.

Ехал он не по правилам, а по ощущениям. Двигатель ревел под ним, передавая вибрации в тело, в кости. Ветер бил в лицо, заставляя глаза слезиться. Скорость росла. Он влетал в повороты, заваливая мотоцикл так, что колено почти касалось асфальта. Обгонял машины, проскакивая на красный, игнорируя сигналы и крики. Это был не путь из точки А в точку Б. Это было бегство. Попытка убежать от самого себя, от тишины, от боли, от образа Валеры, лежащего на полу, и от собственного отражения в зеркале, которое с каждым днём всё больше напоминало Виктора.

Он мчался по проспекту, потом свернул на загородное шоссе, ведущее к старому городскому кладбищу. Дорога здесь была уже, извилистее. Добавил газу. Стрелка тахометра ползла в красную зону. Ветер выл в ушах, сводя все мысли в один сплошной белый шум. Мир по бокам превратился в размытые полосы зелени и бетона.

Именно в этот момент, на левом вираже, когда он уже почти лёг в поворот, из-за кустов на обочину выкатился мяч. А за ним, не глядя на дорогу, выскочил мальчик. Лет семи. Его глаза, полные ужаса, встретились с глазами Марка на долю секунды.

Всё, что происходило дальше, растянулось в сознании Марка на целую вечность.

Инстинкт. Глубокий, вшитый в подкорку Валериными тренировками и уличным опытом. НЕ ВРЕЗАТЬСЯ В РЕБЁНКА. Мозг отдал команду раньше, чем он успел подумать. Руки сами дёрнули руль вправо, до упора. Тормозить было уже поздно, на такой скорости и угле наклона это означало гарантированный занос и сброс. Динамит, рванулся в сторону, выходя из виража. Переднее колесо сорвалось с асфальта, угодив в рыхлую землю и гравий обочины. Мотоцикл вздрогнул, как раненый зверь, и начал терять равновесие.

Шторм почувствовал, как седло уходит из-под него. Мир перевернулся. Он летел через руль, и время замедлилось ещё сильнее. Видел небо, перевёрнутые деревья, асфальт, несущийся ему навстречу. Не было страха. Было странное, почти философское наблюдение: Вот и всё.

Первый удар пришёлся на левое плечо и голову. Он услышал, скорее почувствовал костью, отчётливый, сухой хруст — ключицы. Боль, острая и яркая, пронзила тело, но тут же притупилась адреналином. Он перекатился через плечо, и его тело, беспомощная кукла, ударилось о дорожный отбойник из грубого бетона. Рёбра. Ноги. Ещё хруст, на этот раз глухой, внутренний. Воздух вырвался из лёгких со свистом.

Он покатился по асфальту, его тело било и швыряло, кожа куртки и джинсов превращалась в кровавое решето от трения. Каждый новый удар о дорожное полотно отдавался в черепе глухим гулом. Видел, как мимо него, с жутким скрежетом и искрами, пронесся Динамит, перевернувшись несколько раз, от него отлетали обломки пластика, куски железа.

Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Его тело, замерло на обочине, в пыли и осколках стекла от фары. Тишина. Гулкая, оглушительная. Потом до него начали доноситься звуки: шипение перевёрнутого, умирающего мотоцикла, далёкий детский плач, крики людей, бегущих к месту происшествия.

Он лежал на спине, глядя в серое небо. Дышать было больно. Каждый вдох давался ценой огненной боли в груди, будто внутри были битые стёкла. Попытался пошевелить пальцами правой руки — получилось. Левой — нет. Она лежала под ним под неестественным углом. Марк почувствовал тепло, растекающееся по левому боку и по голове. Кровь.

Взгляд его зацепился за то, что осталось от Динамита. Металлический остов, похожий на скелет доисторического животного. Бензобак был смят, из него сочилось горючее, смешиваясь с маслом на асфальте. Заднее колесо ещё медленно вращалось, издавая жалобный скрип.

К нему склонилось чьё-то лицо. Мужское, испуганное:

— Эй, парень! Ты меня слышишь? Держись! Скорая уже едет!

Марк попытался кивнуть, но не смог. Его веки были тяжёлыми. Боль начала отступать, сменяясь нарастающим холодом и странным, плывущим ощущением. Шок.

Он слышал сирены, приближающиеся. Слышал голоса:

— Жив!

— А ребёнка-то спас…

— Мотоцикл в хлам разъебался…

Но звуки доносились как из-за толстого стекла. Он лежал и смотрел в небо. Темнота набегала с краёв зрения, мягкая, ватная, затягивающая. Боль окончательно отпустила. Остался только холод и это плывущее чувство, будто он отрывается от земли. Последним, что он услышал, был не крик, а тихий, детский голос где-то совсем рядом:

— Дядь, вы живой?

А потом — только тишина и медленно гаснущий свет перед тем, как окончательно погрузиться в темноту, уносящую с собой и боль, и мысли, и самого себя.