Ледяное сердце

Глава 18

Вечер. Анжела, с потухшим взглядом, смотрела на сковороду, в которой нечто, напоминавшее курицу в сливочном соусе, приобрело угрожающий чёрный оттенок по краям. Она провела пальцами по вискам. День был адским: два сложных сеанса с тревожными хоккеистами, заполнение кипы отчётов.

Дверь щёлкнула. В прихожую, ссутулившись и натянув капюшон, вошёл Ваня. Лицо его, обычно оживлённое и саркастичное, сейчас выражало только одно желание — добраться до кровати.

— Приветик, — буркнул он, спотыкаясь о чьи-то кроссовки. И тут его нос, опытный детектор всего съедобного в радиусе километра, сработал. Он почуял гарь. — Что за апокалипсис на кухне?

Он заглянул туда и увидел сестру, стоявшую над сковородой с видом учёного, наблюдающего за провалившимся экспериментом. И Лёху, который в это же время, скрывая улыбку, раскладывал по тарелкам только что доставленную, огромную, дымящуюся пиццу «четыре сыра».

— А! Теперь всё понятно. — Ваня буквально просветлел, скинул рюкзак и направился к столу. — Чувствовал я, что дома что-то теплое и сытное. Анжелка, опять твои кулинарные изыски?

— Я пересолила, — просто сказала Анжела, отворачиваясь от сковороды с таким видом, будто это её личный враг. — И, кажется, подожгла. Лёха спас ситуацию.

Он кивнул в сторону сковороды. Ваня, уже отломив кусок пиццы, фыркнул:

— Без обид, сестрёнка, но твои отношения с курицей в сливках — это какая-то драма. Ты ей что, на прошлой неделе изменила с говядиной?

Анжела бросила в него кухонным полотенцем, но на её губах дрогнула улыбка. Бытовой, глупый юмор от Вани.

— Молчи, неблагодарный. Я тебя пеленала.

— Ну да, ну да. Так пеленала, что готова была меня задушить, — не отставал Ваня, счастливо жуя. — Лёх, ты гений. Женись на ней быстрее, а то мы тут помрём с голоду, пока она пытается отомстить продуктам.

В этот момент дверь снова открылась, и на пороге появился Рома. Но не тот весёлый, взъерошенный Рома. Этот был помятым, с свежим синяком под глазом и потухшим взглядом. Он молча снял куртку, кинул спортивную сумку в угол и поплёлся на кухню.

Все сразу притихли. Лёха и Анжела переглянулись.

— Ром, что случилось? — осторожно спросила Анжела.

— В Колизее, — буркнул Рома, садясь за стол и бесцеремонно отодвигая тарелку с пиццей к себе. — Спарринг был с каким-то новым. Жёстко.

— И? — спросил Лёха, профессионально оценивая синяк.

— И я проиграл, — Рома откусил пиццу, и было видно, как ему больно жевать. — Нокаут во втором раунде. Валил как мог, но этот… камень, а не человек.

Наступила неловкая пауза. Рома был гордым, и поражение, да ещё такое, било по его самолюбию куда сильнее, чем кулак противника по челюсти.

— Ну, бывает, — сказал Ваня, пытаясь разрядить обстановку. — Зато пицца классная. Анжела готовила душевно, а Лёха вкусно. Идеальный тандем.

Рома поднял глаза на сестру, потом на её сковороду, где чёрная курица выглядела как свидетель преступления.

— Она опять?

— Она снова, — вздохнул Ваня. — Но мы выжили. Благодаря пока ещё не зятю.

Рома хмыкнул, и в его глазах на секунду мелькнула тень улыбки.

— Ладно. Пицца и правда ничего. Спасибо, пока ещё не зять.

— Не за что, — Лёха откинулся на спинку стула, наблюдая за этой странной, но удивительно тёплой семейкой.

— Так, — крякнул Ваня, доедая свой кусок. — Кто моет посуду? Я сегодня десять километров с рюкзаком отмахал.

— Я готовил, не поверите так устал… — тут же парировал Лёха.

— Я психологически травмирована провалом на кухне, — добавила Анжела.

Все посмотрели на Рому:

— У меня сотрясение, наверное, — мрачно сказал он, тыча пальцем в свой синяк.

— Врал бы лучше, — рассмеялся Ваня. — Ладно, кинем жребий.

Они провели эту дурацкую, простую процедуру, споря и подкалывая друг друга. Здесь, среди этих людей, Лёша чувствовал себя дома. По-настоящему.

Утро было пасмурным и давило на город низким, свинцовым небом. Анжела, выпивая свой второй кофе, услышала настойчивый, но тихий звонок в дверь. На пороге стояла Дилара. Без макияжа, в простом спортивном костюме, с тёмными кругами под глазами, которые не скрывали бессонную ночь. Она выглядела потерянной и хрупкой.

— Прости, что без предупреждения, — прошептала она. — Мне нужно… поговорить.

— Конечно, заходи, — Анжела без лишних слов впустила её, налила кофе. Они сели на кухне, где уже не пахло гарью, а витал лишь аромат свежемолотых зёрен.

Дилара, обхватив кружку руками, как бы ища в ней тепла, выложила всё. Голос её то срывался, то затихал до шёпота, но она не плакала. Слёзы, казалось, уже закончились.

Анжела слушала, не перебивая, лишь иногда кивая. Когда Дилара закончила, она долго молчала, глядя в свою кружку.

— Он сказал, что я навязчивая, — проговорила Дилара, и эти слова, видимо, жгли её изнутри. — Что ему надоели мои попытки всё исправить. Анжела, я… я просто пыталась быть рядом. Любить его. А он это ненавидит?

— Нет, — твёрдо сказала Анжела. — Он не ненавидит тебя. Он ненавидит то, что происходит внутри него. А ты стала самым близким человеком, и на тебя выливается вся эта… токсичная грязь, с которой он не может справиться.

— Но почему? Что внутри? Он же не говорит! Он просто закрывается и взрывается!

Анжела вздохнула, отставив кружку:

— Диля, я не могу ставить диагнозы на расстоянии, это неэтично. Но по твоему описанию… это похоже на классическую реакцию на глубочайшую психологическую травму, которая была спусковым крючком. У него в детстве случилось что-то ужасное. Он это похоронил, заморозил, построил вокруг ледяную крепость. Ты смогла в неё войти. Ты растопила часть льда. И всё, что было под ним — весь тот ужас, гнев, боль, стыд — это полезло наружу. Он не справляется. Его психика защищается единственным способом, который знает: агрессией и отторжением того, кто подошёл слишком близко к эпицентру боли.

— То есть… это не я? — в голосе Дилары прозвучала слабая надежда.

— Нет. Это не ты. Это его демоны в голове. Но, Дилара, — Анжела посмотрела на неё прямо, — жить с человеком, который отталкивает тебя своими демонами, тоже невыносимо и опасно для тебя самой.

— Что мне делать? Я не могу его просто бросить. Я его люблю.

— Я знаю. Поэтому нужно попытаться добраться до сути. Аккуратно, осторожно. Нужно понять, что за травма его сломала. Без этого он будет продолжать взрываться и разрушать всё вокруг, включая вас двоих.

— Я спрашивала о детстве. Он никогда не говорит. Только общие фразы: родители развелись, мама умерла.

— Тогда, возможно, стоит спросить тех, кто был рядом. Лёху, например.

Как по заказу, в кухне появился сам Лёха, потягиваясь и сонно щурясь. Увидев Дилару, он нахмурился.

— Всё плохо, да? Читаю по лицам.

— Лёх, присядь, — попросила Анжела. — Мы пытаемся понять, что с Марком. Ты его друг с детства. Что ты знаешь о его семье? О том, что случилось, когда ему было пять?

Лёха сел, его лицо стало серьёзным.

— Знаю немного. Его отец, Виктор, ушёл из семьи и отказался от Марка. Потом его мать, Надежда, спилась. И… она повесилась. Ему было тогда пять лет. После этого его забрал к себе Валера и усыновил. Официально. Вот и всё, что я знаю. Больше он никогда не говорил. Даже мне.

— И больше ничего? — настаивала Анжела. — Никаких деталей? О том, какими были родители до этого? О том, почему отец ушёл?

— Ничего. Однажды, в шестом классе, я спросил его, почему он никогда не говорит о матери. Он… он сорвался. Не просто закричал. Это было страшно… Я даже подумал тогда, что у него какое-то раздвоение личности. В его глазах было что-то нечеловеческое. Потом он просто ушёл, и мы неделю не разговаривали. После этого я никогда не спрашивал. Понял, что там — минное поле.

Анжела кивнула, как будто её худшие подозрения подтвердились.

— Травма невероятной силы. Смерть матери, да ещё таким способом, в таком возрасте… это ломает личность. Он создал себе защитную личность

— Значит, чтобы помочь ему, нужно узнать, что именно он увидел тогда? И почему? — спросила Дилара, и в её глазах зажёгся огонёк решимости, смешанный со страхом.

— Да. Но спрашивать его самого — бесполезно и опасно. Он либо замкнётся ещё глубже, либо сорвётся, как тогда с Лёхой. И это может быть опасно уже для тебя физически, — предостерегла Анжела.

— Тогда что? Валера по-любому знает.

— Возможно. Но Валера, судя по всему, человек старой закалки. Он считает, что мужчины должны справляться сами. Вряд ли он просто так выдаст тайны. — ответил Лёха.

На кухне повисло тяжёлое молчание. Проблема казалась неразрешимой.

— Диля, — мягко сказала Анжела. — Тебе нужно сейчас позаботиться о себе. Ты не выдержишь, если будешь жить в этом напряжении. Может, тебе пожить здесь, с нами? Ненадолго. Прийти в себя.

Дилара покачала головой.

— Нет. Если я уйду сейчас, он решит, что я его бросила, и окончательно захлопнется. Или сделает что-то с собой. Я не могу. Но… прогуляться сейчас, подышать можно.

— Пошли, — Анжела встала и взяла куртку. — Лёха, мы ненадолго.

Лёха кивнул, глядя на Дилару с сочувствием и уважением. Она была сильнее, чем казалось. Сильнее, чем многие могли бы вынести.

Домашняя атмосфера погрузилась в темноту, нарушаемую лишь синим мерцанием телевизора, который никто не смотрел. Марк сидел на полу, прислонившись к дивану. Перед ним на столике стояли две пустые бутылки дешёвого виски и одна, уже наполовину опустошённая. Он пил редко. Ненавидел потерю контроля. Но сегодня контроль был хуже врага.

А ещё были сны. Каждую ночь. Лицо отца. Руки отца с веревкой. Он просыпался в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. И единственное, что могло заглушить этот ужас, хоть на время, — это жгучий, отвратительный вкус виски.

Он допил из горлышка, морщась. Голова гудела, мир плыл, но боль внутри не притуплялась, а лишь обретала туманные, чудовищные очертания. Он был один. Так, как и хотел. И это было в тысячу раз хуже, чем он мог себе представить.

Резкий, настойчивый звонок в дверь врезался в алкогольный туман. Марк вздрогнул. Может это его Дилара? У неё же ключи. Может, забыла? Сердце ёкнуло странной смесью надежды и ужаса. Он поднялся, пошатнулся и, спотыкаясь, побрёл к двери.

Открыл.

На пороге, окутанная вечерним сумраком и дорогими духами, стояла Рита. Она оценила его состояние одним беглым взглядом: помятая одежда, красные глаза, неуверенная поза. И её губы тронула едва заметная, хищная улыбка.

— Маркиз, долго не открывал. Можно?

Он хотел сказать «нет». Хотел захлопнуть дверь. Но тело не слушалось. Язык заплетался. Просто отступил, пропуская её внутрь.

Рита вошла, как хозяйка. Сняла пальто, бросила его на стул. Осмотрела квартиру. Увидела пустые бутылки, одну полную. Увидела одеяло на диване. Уловила тяжёлую, пьяную атмосферу одиночества. И её план, который она вынашивала с момента того визита с подарками, мгновенно кристаллизовался.

— Ой-ой-ой, — прошептала она с фальшивым сочувствием, подходя к нему. — Какие дела-то… Драма домашняя? Диларочка где? — Она нарочно огляделась, будто ища.

— Не… не тут, — с трудом выдавил Шторм, отворачиваясь, чтобы не дышать на неё перегаром.

— Ага, понятно, — Рита кивнула, её глаза блестели. Она подошла к столику, взяла открытую бутылку, налила в грязный стакан и протянула ему. — Ну, раз уж начал… нехорошо как-то бухать одному. Держи.

Он взял. Его рука дрожала. Он выпил. Огонь в горле и желудке был хоть каким-то чувством, заменявшим всё остальное.

Рита налила себе, чокнулась с его стаканом:

— За старых друзей, которые всегда поймут. Без лишних вопросов.

Она выпила, не моргнув глазом. Потом подошла ещё ближе. Её парфюм смешался с запахом алкоголя, создавая дурманящую, опасную смесь.

— Скучаю по тебе, знаешь ли, — прошептала она, кладя ладонь ему на грудь. — По тому, каким ты был. Простым. Настоящим. Не таким… замороженным.

Он попытался отстраниться, но спина уже упиралась в стену. Голова кружилась. В её прикосновениях, в её словах не было того давления, которое он чувствовал от Дилары. Не было попыток «исправить», «докопаться», «понять». Была простая, грубая физиология и ностальгия по тому времени, когда мир казался проще.

— Брось, Рит, — пробормотал он, но в его голосе не было сил.

— Что брось? — она прижалась к нему всем телом, её губы оказались у него под ухом. — Я же не прошу тебя говорить. Не прошу меняться. Я просто здесь и ты здесь. И нам обоим плохо. Разве не проще, когда плохо вдвоём?

Её логика, кривая и порочная, находила отклик в его пьяном, отчаявшемся сознании. Да. Проще. Не нужно пытаться быть лучше. Не нужно держать оборону. Можно просто упасть. В грязь. В прошлое. В её объятия, которые не требовали ничего, кроме взаимного использования.

Он опустил голову. Его дыхание стало прерывистым. Руки Риты скользнули по его спине, и в этом прикосновении не было нежности Дилары. Было владение.

— Она тебя не понимает, Маркиз, — ядовито прошептала она, целуя его шею. — Она хочет сделать из тебя какого-то идеального мужчину. А я… я принимаю тебя таким. Сломанным. Злым. Пьяным. Таким, какой ты есть.

Это было последней каплей. Последним щелчком. В нём что-то перемкнуло. Та самая «вторая личность», тёмная, отчаявшаяся, жаждущая саморазрушения и боли, вырвалась на свободу, подогретая алкоголем и ядовитыми словами. Он больше не думал. Он действовал.

Резко, грубо, он схватил её за лицо и притянул к себе, заглушив её слова. Поцелуй был не любовным, не страстным. Он был актом агрессии, отчаяния, побега. Побега от себя, от своих мыслей, от образа Дилары, который стоял у него перед глазами и который он только что предал.

Рита не сопротивлялась. Наоборот, она ответила с таким же пылом, затягивая его в эту пучину ещё глубже. Она повела его, спотыкающегося, в спальню. Где ещё там пахло Диларой. Где на тумбочке лежала её черная резинка-пружинка.

Дверь в квартиру тихо открылась. Дилара вернулась с прогулки с Анжелой. Прогулка не помогла, но дала ей призрачную надежду и план: завтра она попробует поговорить с Валерой. А сейчас… сейчас она решила попробовать ещё раз. Просто подойти. Сказать, что они всё преодолеют. Что она здесь. Без давления. Без вопросов.

Она сняла куртку, прислушалась. Тишина. Мерцание телевизора в гостиной. И… странные звуки? Приглушённые? Из спальни? Дверь в спальню была приоткрыта. Из щели лился слабый свет торшера.

Дилара замерла. Она сделала последний шаг и заглянула внутрь.

Мир рухнул.

На кровати, их кровати, в луче света, были они. Марк и Рита. Их тела были сплетены. И целовались так, будто бы ждали этого целую вечность. Рита, услышав скрип двери, открыла глаза. Их взгляд встретился с Дилариным через комнату. И в этих голубых глазах не было ни смущения, ни страха. Была только ледяная, бездонная победа. И она не остановилась. Наоборот, она притянула голову Марка к себе, углубив поцелуй, демонстративно, наглядно. Марк, слишком пьяный, слишком потерянный в своём личном аду, ничего не слышал.

Дилара стояла, как вкопанная. Она не дышала. Не чувствовала ничего. Сначала — абсолютную пустоту. Как будто душу вырвали одним махом. Потом — физическую боль, острую, режущую, где-то в районе сердца.

И это, наконец, заставило Марка оторваться. Он медленно, с трудом фокусируя взгляд, повернул голову к двери.

И увидел её.

Его глаза, мутные от алкоголя и страсти, встретились с её глазами, в которых застыл целый мир: любовь, доверие, надежда — и мгновенное, тотальное разрушение всего этого.

В его взгляде на секунду мелькнуло дикое непонимание, а потом — осознание. Ужас. Стыд, такой всепоглощающий, что он, казалось, физически сжёг бы его дотла. Он отшатнулся от Риты, как от раскалённого железа.

— Диля… — хрипло начал он.

Но Дилара уже не слышала ничего. Она повернулась и побежала. Не пошла — побежала. Через гостиную, спотыкаясь, налетая на мебель, к выходу. Её единственной мыслью было — бежать. Подальше. От этого кошмара. От этого предательства. От этого человека, который только что убил в ней всё.

Хлопок захлопнувшейся входной двери прозвучал в квартире, как выстрел.