Ледяное сердце

Глава 28

Полночь. Город дышал неоновыми выдохами и гулом далёких машин. Ночной клуб. Каждые несколько минут тяжёлая дверь распахивалась, выпуская наружу ледяной пар, взрывы басов и разгорячённые, разморенные тела.

Из этого рая вывалилась Рита. Она опиралась на руку спутника — высокого парня в белой рубашке навыпуск, дорогих зауженных брюках и с самодовольной ухмылкой, не сходившей с его загорелого лица. Его звали Стас, и он был именно тем, кого она всегда искала: мажорчик с папиными деньгами, мамиными связями.

Рита выглядела сногсшибательно, даже в пьяном виде. Короткое чёрное платье, как вторая кожа, подчёркивало каждый изгиб. Высокие каблуки заставляли её идти покачивающейся, соблазнительной походкой. Глаза блестели неестественным блеском — смесь дорогого шампанского и безумная злоба, которую она топила весь вечер. Её не отпускало. Марк. Этот жалкий калека в коляске. Мысль об этом не давала ей покоя, даже теперь, в объятиях новой, более дорогой игрушки.

— Стасик, ты просто божественно танцуешь, — она запрокинула голову, обвивая его шею рукой, её губы почти касались его уха. — Все девчонки там просто с ума сходили от зависти.

— А на кой они мне сдались, когда со мной такая королева? — Стас хрипло рассмеялся, нежно гладя её по открытой спине. Его руки были влажными, движения размашистыми. Он был пьян не меньше, но держался на какой-то дерзкой, химической волне. — Поехали ко мне. Там у меня бассейн с подогревом и кое-что покрепче.

— О, давай! — воскликнула она с фальшивой радостью. — Только быстро! Я обожаю скорость!

Они подошли к краю тротуара, где на запретной для парковки полосе, игнорируя все знаки, стоял огненно-красный «Porsche 911 Turbo S». Автомобиль сверкал под уличными фонарями мокрым, опасным блеском. Стас щёлкнул брелоком. Автомобиль отозвался коротким, мощным рыком и мигнул фарами.

— Вот мой конь, — с гордостью произнёс он, открывая ей дверь. Рита скользнула на кожаном пассажирском сиденье, чувствуя, как холодная кожа обволакивает её ноги. Она даже не потянулась за ремнём безопасности. Стас запрыгнул за руль, с хрустом включил первую передачу.

— Пристегнись, красотка, полетим, — сказал он, но в его голосе не было настоящей заботы, только азарт.

— Лети, пилот, — прошептала она, откидываясь на спинку и закрывая глаза, представляя, как где-то там, в своей дыре, Марк мучается.

Двигатель взревел, словно разъярённый зверь. Porsche рванул с места так, что Риту вдавило в кресло. Она засмеялась — визгливо, истерично. Скорость. Вот что ей было нужно. Чтобы ветер выдул из головы все мерзкие мысли. Чтобы адреналин перебил горечь поражения.

Стас лихо вырулил на центральную магистраль, которая в это время суток была почти пуста. Стрелка спидометра ползла вправо с пугающей лёгкостью: 100, 130, 160 км/ч. Городские огни превратились в разноцветные струящиеся линии. Он перестраивался из ряда в ряд, подрезая редкие машины, сигналя им длинными, наглыми гудками. Музыка гремела из аудиосистемы, бит смешивался с ревом мотора.

— Давай быстрее! — крикнула Рита.

— Сейчас, детка! — закричал в ответ Стас, прибавив газу.

Стрелка перевалила за 200. Белые фары выхватывали из темноты куски дороги, отбойники, знаки. Мир за окном превратился в чёрно-красный водоворот. Рита чувствовала лёгкое головокружение, но оно было приятным. Так близко к краю. Так опасно. Так… окончательно.

Они приближались к повороту. Не крутому, но на такой скорости требовавшему внимания и трезвой реакции. Знак ограничения в 80 км/ч мелькнул за окном как жёлтая насмешка.

— Стас, поворот! — инстинктивно выкрикнула Рита, на секунду отрезвев от ужаса.

— Да не ссы! — рявкнул он, уверенный в себе, в машине, в своём праве на эту дорогу. Он даже не стал сбрасывать газ, лишь слегка довернул руль.

Физика — вещь неумолимая. На такой скорости центробежная сила — тиран. Шины, даже самые дорогие, нашли свой предел сцепления с асфальтом. Раздался короткий, визгливый визг резины, пытавшейся зацепиться и терявшей эту битву. Красный Porsche перестал слушаться руля. Он понёсся прямо, срываясь с траектории. Стас в панике ударил по тормозам, что стало роковой ошибкой. Автомобиль вошёл в неконтролируемый занос, развернулся боком и по инерции, словно в замедленной съёмке, понёсся к отбойнику.

Рита успела увидеть, как бетонная стена, освещённая их же фарами, стремительно надвигается на неё. Не на машину. На неё лично. Она вскрикнула — не крик, а короткий, обречённый выдох.

Удар.

Звук был чудовищным. Не металлическим, а тупым, сокрушительным, как будто мир разломился пополам. Правая сторона Porsche, где сидела Рита, приняла на себя всю кинетическую энергию безумной скорости. Алюминий, сталь, карбон — всё сложилось, смялось, разорвалось, как бумага. Стекло разлетелось на миллионы алмазных осколков, смешавшихся с тем, что секунду назад было жизнью.

Удар пришёлся точно в её дверь. Смерть была мгновенной. Даже боли она не успела почувствовать. Одна секунда — пьяный восторг, злость, пустота. Следующая — абсолютная, вечная тишина.

Машина, превратившаяся в груду искорежённого металла, отрикошетила от отбойника и замерла посреди дороги, окутанная паром из разорванных шлангов и тишиной, которая вдруг стала оглушительной после рева мотора и музыки. Стаса, пристёгнутого и защищённого левой, дальней от удара стороной, выбросило подушкой безопасности. Он выжил. На несколько часов. До приезда скорой. До операции. До медленного угасания в реанимации от внутренних кровотечений и повреждений мозга. Его родители успели приехать. Успели заплатить лучшим врачам. Но не успели купить сыну вторую жизнь.

Так закончилась история Риты Костровой. Не с интригой, не с мастерским планом, а с глупой, банальной, пьяной аварией на пустой дороге. Последнее, что она чувствовала, — это прилив адреналина. Она так и ушла — в погоне за острыми ощущениями, которые должны были заполнить вечную пустоту внутри. И заполнили. Навсегда.

Вечер. Глубокая, беспросветная пора между днём и ночью, когда тени в квартире становились длинными и густыми.

Лёха и Рома поднимались по лестнице к квартире Валеры молча. Оба были на взводе, потому что Марк с утра не брал трубку.

— Дверь открыта? — пробормотал Лёха, видя, что она неплотно прикрыта.

— Нехороший знак, — отозвался Рома, и первым вошёл внутрь.

Запах ударил их сразу. Едкий, сладковато-горький дух перегара, смешанный с кисловатым запахом. В прихожей было темно, только отблеск уличного фонаря падал из гостиной.

Они прошли на кухню и замерли.

Картина, открывшаяся им, была выхвачена из самого мрачного фильма о падении. Марк сидел, вернее, полулежал в своей инвалидной коляске, откинув голову на грудь. Он спал тяжёлым, беспробудным, алкогольным сном. На шее, на грязной майке, болталась та самая серебристая подвеска с перчатками — жуткий, нелепый аксессуар к этому маскараду отчаяния.

Вокруг — пустые бутылки: две из-под водки, одна от виски валялись на полу, на столе. Ещё одна водка стояла на столе почти полная.

— Господи… — прошептал Лёха, проводя рукой по лицу. — Он же… он же совсем…

— Он допился, — глухо сказал Рома.

Он подошёл к Марку, наклонился, потряс его за плечо:

— Марк! Эй, Шторм! Просыпайся!

Шторм только бессмысленно забормотал что-то и повис головой ещё ниже. Дыхание было хриплым, прерывистым.

— Бесполезно, — сказал Лёха. — Он в отключке. Надо что-то делать. Вызывать скорую?

— Откачают и всё по новой, — отрезал Рома. Он выпрямился, оглядев кухню. Его взгляд упал на прочную нейлоновую верёвку, валявшуюся в углу. Потом он посмотрел на чугунную батарею под окном.

— Лёх, — сказал он тихо, но очень чётко. — Возьми ту верёвку. Привяжи его правую руку к батарее. Плотно, чтобы не вырвался.

Лёха смотрел на него, не понимая.

— Что? Ты с ума сошёл? Его привязать?!

— Именно! — Рома сверкнул глазами. — Видишь, в каком он состоянии? Он проснётся, первое дело — потянется за бутылкой. И всё по кругу.

— Это же издевательство…

— Это здравый смысл! — резко парировал Рома. — Я не позволю ему так сдохнуть в собственной блевотине! Не позволю!

Лёха колебался секунду, потом, стиснув зубы, кивнул. Он поднял верёвку. Они вдвоём подкатили коляску с бесчувственным Марком к батарее. Лёха, с отвращением на лице, но с решительными движениями, обмотал несколько раз запястье Марка и крепко привязал его к толстой трубе.

— Теперь отойди, — сказал Рома.

Он подошёл к столу. Взял почти полную бутылку водки. Открутил пробку. Затем, не торопясь, начал выливать её содержимое в раковину. Прозрачная жидкость с характерным запахом с шипением утекала в сток. Звук был громким в тишине кухни.

— Что ты делаешь? — ахнул Лёха.

— Показываю ему цену его выбора, — без эмоций ответил Рома. Он поставил пустую бутылку на стол с грохотом. Потом взял бутылку виски. И тоже вылил. Дорогой, выдержанный виски слился с водкой в канализации. Затем следующую. И следующую. Методично, театрально жестоко. Он создавал звуковое сопровождение для пробуждения — звон стекла, плеск жидкости, окончательное, бесповоротное опустошение.

Марк зашевелился. Сначала простонал. Потом попытался пошевелить головой. Его сознание, тонущее в спиртовом океане, медленно всплывало к болезненной поверхности реальности. Открыл глаза. Взгляд был мутным, невидящим. Он попытался пошевелить правой рукой, чтобы потереть лицо, и наткнулся на сопротивление. Медленно, с трудом, он повернул голову, уставившись на верёвку, туго стягивающую его запястье, и на батарею. Потом его взгляд пополз выше, встретился с ледяным, неумолимым взглядом Ромы, который тот впивал в него, стоя у раковины с последней пустой бутылкой в руке.

На лице Марка сначала было просто недоумение. Потом пришло осознание. И следом — ярость.

— Что… это? — хрипло выдавил он. Голос был разбитым.

— Это твоя новая реальность, брат, — спокойно сказал Рома. — Пока ты будешь искать спасения на дне бутылки, мы будем привязывать тебя к батарее и выливать эту отраву нахуй. Каждый раз. Понимаешь? Ты либо борешься, либо мы будем тебя вот так вот беречь. От тебя самого.

Шторм дёрнул рукой. Верёвка натянулась, но узел, завязанный Лёхой, не поддался. Бессилие, смешанное с диким унижением, захлестнуло его.

— Сука, отвяжи! — проревел он, и в его крике была вся накопившаяся боль. — Сволочи! Отвяжи меня немедленно!

— Не отвяжем, — стоял на своём Рома. — Пока не договоримся.

В этот момент в квартире послышались быстрые, лёгкие шаги. В дверном проёме кухни замерла Анжела. Она смотрела на сцену: Марк, привязанный, в ярости и похмелья; пустые бутылки на столе и в раковине; Лёха, стоящий в стороне с лицом, полным мучительного сочувствия; и Рома — судья и палач в одном лице. Её глаза, обычно такие добрые и понимающие, расширились от шока.

— Что вы делаете?! — воскликнула она, врываясь на кухню. — Вы с ума сошли! Это же пытки! Рома, немедленно развяжи его!

— Анжела, не лезь, — рявкнул Рома, но в его голосе уже появилась неуверенность перед сестрой.

— Я сказала — развяжи! — её голос зазвучал с непривычной твёрдостью. Она подошла к Марку, не обращая внимания на запах и беспорядок, и своими ловкими, тонкими пальцами принялась развязывать тугой узел. Лёха молча двинулся ей на помощь.

Рома стоял и смотрел, сжав кулаки.

Наконец, верёвка ослабла и упала на пол. Шторм резко дёрнул руку к себе, потирая покрасневшее запястье. Он дышал тяжело, ненавидящим взглядом провожая Рому.

— Спасибо, — хрипло бросил он Анжеле, не глядя на неё.

Анжела встала перед ним, блокируя его взгляд на Рому. Она изучала его лицо, его состояние. Потом её взгляд упал на подвеску. Что-то в её глазах дрогнуло.

— Марк… — начала она тихо. — Пока мы здесь… есть новость. Нехорошая.

Он медленно перевёл на неё взгляд.

— Какая ещё новость? Мой биологический отец сдох? Если нет, то печально.

Анжела покачала головой, выбирая слова.

— Бывшая твоя. Рита. Её не стало. Сегодня ночью. Попала в страшную аварию. Пьяный водитель на огромной скорости… Они разбились насмерть. Оба.

В кухне повисла тишина. Лёха ахнул. Рома выдохнул:

— Блядь…

Марк смотрел на Анжелю несколько секунд, его мозг, затуманенный алкоголем и яростью, с трудом переваривал информацию.

— Пусть земля ей будет… похуй, — тихо, но очень чётко произнёс он. И откинулся на спинку коляски, закрыв глаза, как будто только что вынес смертный приговор не ей, а какой-то последней, надоедливой твари в своём прошлом.

Рома и Лёха переглянулись. И оба, не сговариваясь, коротко, беззвучно усмехнулись. Не от радости. А от горького, циничного понимания справедливости кармы. Эта девушка принесла столько боли, и её уход был столь же глупым, жестоким и бессмысленным, как и её жизнь. Не было в этой усмешке злорадства. Было лишь холодное признание факта: один токсичный призрак из прошлого Марка окончательно исчез.

Анжела смотрела на них, потом на Марка, и в её глазах была грусть. Но она ничего не сказала. Вместо этого она повернулась к плите.

— Вам всем, а особенно тебе, Марк, нужен горячий, крепкий, сладкий чай, — сказала она деловым тоном, от которого стало чуть спокойнее. — И немедленно. Лёха, найди, пожалуйста, чистый плед. Рома, открой окно, проветри, а потом помоги мне убрать здесь.

Её спокойный, взятый под контроль ужас действовал лучше любых криков. Лёха двинулся исполнять просьбу. Рома, всё ещё хмурый, но уже без прежней ярости, потянулся к створке окна. Анжела наполнила чайник, поставила его на огонь. Звук закипающей воды, привычные хлопоты — они вернули кухню из измерения кошмара обратно в реальность, тяжёлую, но живую.

Шторм сидел с закрытыми глазами. Слова о смерти Риты отскакивали от него. Ни жалости, ни облегчения он не чувствовал. Только пустоту. Но в этой пустоте уже не было прежнего, панического желания заполнить её алкоголем. Было лишь ледяное, тотальное истощение. Он дошёл до предела. Его привязали к батарее. Вылили его алкоголь. Ему сообщили о смерти того, кто был его самым большим грехом и ошибкой. Дальше, казалось, уже некуда. Кроме, возможно, тишины.

Он почувствовал, как Анжела накрывает его плечи мягким, тёплым пледом. Потом в его руку вложили горячую кружку.

— Пей. Маленькими глотками, — сказал её голос где-то рядом.

Он послушался. Сладкий, обжигающий чай обжёг губы, сполз по горлу, разлился теплом внутри.

Потом, через силу, его переодели в чистую, сухую одежду. Переселили с коляски на раскладушку, которую принёс Лёха и поставил в гостиной. Коляску откатили подальше.

— Спи, — сказала Анжела, поправляя под ним одеяло. — Просто спи. Завтра будет новый день.

Шторм не ответил. Он лежал на спине, глядя в потолок, где играли отсветы уличных фонарей. Рука сама потянулась к шее, нащупала холодный металл подвески. Он не снял её, а сжал кулон в ладони, чувствуя, как края впиваются в кожу. Больно.

Он услышал, как в кухне тихо разговаривают Лёха, Рома и Анжела. И тогда, впервые за многие недели, в кромешной тьме его внутренней вселенной не вспыхнула спасительная искра надежды. Нет. Но появилась другая точка. Точка молчаливого принятия. Принятия того, что путь назад закрыт. Принятия того, что некоторые потери окончательны. Принятия того, что даже в самом жалком, разбитом состоянии у него есть те, кто привяжет его к батарее, чтобы не дать пропасть, и те, кто развяжет, чтобы не дать сломаться.

Он закрыл глаза. И, ведомый теплом чая внутри и тихим дыханием друзей снаружи, наконец, провалился не в алкогольное беспамятство, а в тяжёлый, но чистый, без сновидений, сон.

Ночь медленно катилась к рассвету. Самая тёмная часть — позади.