Ледяное сердце

Глава 20

Свинцовая тишина гаража больше не была убежищем. Она была соучастницей. Только прислушивалась к каждому его вздоху, каждому стуку сердца, и безжалостно возвращала ему эхо его собственной пустоты. Шторм стоял посреди знакомого пространства, освещённого единственной лампочкой под потолком, и чувствовал себя не в своей крепости, а в камере. Все предметы здесь — верстак, застывший в ожидании работы Динамит, ящики с инструментами, даже кот Дымок, настороженно наблюдавший за ним с верхней полки, — всё это было свидетелями его прежней жизни. Той, где была надежда. Теперь они смотрели на него как на чужака, пришедшего на место преступления.

Он не спал вторые сутки. Мысли метались в черепной коробке, как пойманные птицы, разбиваясь о стены черепа. Алкоголь не помогал. Лишь размывал границы реальности, делая воспоминания ещё более яркими, более тактильными. Он до сих пор чувствовал под пальцами шелковистую ткань платья Риты и ледяную дрожь собственного тела. Видел не потолок гаража, а дверной проём, и в нём — её лицо. Дилары. Застывшую маску ужаса, непонимания и такой боли, что от одной этой мысли перехватывало дыхание.

Марк звонил. Сначала с отчаянием, потом с истерикой, потом с тупой, механической надеждой. «Абонент недоступен». Заблокировала. Окончательно и бесповоротно. Это осознание приходило волнами, и каждая следующая накрывала с головой, холодная и солёная, как вода в лёгких тонущего.

Он писал сообщения. Длинные, бессвязные потоки сознания, где оправдания тонули в самоуничижении. Короткие, как выстрелы: «Я был не прав, я виноват, я тебе врал, я потерял…». Они уходили в синюю пустоту мессенджера и исчезали, не оставляя следа. Он швырнул телефон об бетонную стену. Новый, дорогой, подарок Риты. Пластик и стекло разлетелись с удовлетворяющим хрустом, на секунду заглушив гул в голове. Потом тишина вернулась, ещё более всепоглощающая. Теперь он даже не мог видеть её статус «в сети». Он был вычеркнут не только из жизни, но и из цифрового пространства её мира.

Марк пошёл туда. В их… в свою квартиру. Это было ошибкой. Место было пустым не просто от людей. Оно было опустошено от её сущности. Её одежда всё ещё висела в шкафу, пахнущая её духами, книгой о спортивной психологии лежала на тумбочке, её гель для душа с запахом зелёного чая стоял в ванной. Но её дух, то неуловимое, тёплое ощущение её присутствия, которое наполняло эти стены, исчезло. Комната была мёртвой. И самое невыносимое — аккуратно сложенное одеяло на диване. Сложенное с такой точностью, с какой она делала всё. Как будто она просто вышла на пять минут. Но он знал правду. Она вышла навсегда.

Именно тогда отчаяние начало менять свою природу. Кристаллизоваться. Превращаться из жидкой, всепоглощающей тоски в твёрдую, острую, режущую изнутри ярость. Не на себя — смотреть в эту бездну было невыносимо. Не на Риту — она была лишь орудием, которое он сам взял в руки, чтобы перерезать себе горло. Его ярость, чёрная и слепая, обратилась на единственных людей, которые, как он знал, были с ней на связи. Которые знали. Которые видели её последней. Которые, наверняка, спрятали её от него, увезли, помогли убежать.

Лёха и Анжела.

Он опустился на сиденье Динамита, на котором не мог теперь ездить, потому что мир за пределами гаража потерял смысл, и уставился на пожелтевшую фотографию на стене. Им с Лёхой лет пятнадцать, оба с разбитыми коленками и дурацкими, беззубыми от смеха улыбками. Дружба. Ещё одна нить, которую он, вероятно, порвал навсегда. Но сейчас это не имело значения. Все ценности рухнули. Осталась только одна, животная потребность: знать где она. Хотя бы просто знать.

Шторм встал. Его движения были медленными, но лишёнными прежней усталой неуклюжести. Они обрели странную, зловещую собранность.

Стук в дверь квартиры Анжелы был не просьбой о входе. Это был ультиматум. Глухой, тяжелый удар кулаком, от которого задрожала деревянная филёнка. Пауза. Затем ещё один. И ещё — уже яростная, непрекращающаяся дробь, словно кто-то выбивал дверь тараном.

Лёха, резавший на кухне овощи для салата, замер с ножом в руке. Его взгляд встретился со взглядом Анжелы, которая отложила книгу, сидя на диване. В её глазах он прочитал то же самое: ожидание и страх. Они знали, кто за дверью. Они ждали этого визита с того момента, как Дилара уехала в аэропорт.

— Не открывай, — беззвучно прошептали её губы.

— Он сейчас дверь разъебёт, — так же беззвучно ответил он, делая шаг к прихожей. Рука с ножом опустилась. Он сунул его в ящик. — Шторм! Хватит! Сейчас открою!

Он повернул ключ, отодвинул щеколду и потянул дверь на себя, готовый в любой момент упереться в неё плечом.

На пороге стоял Марк. Вернее, его тень. Его подобие. То, что от него осталось. Глаза — две тёмные, воспалённые дыры в бледном, небритом лице. Взгляд был не просто уставшим — он был нездешним, затуманенным внутренним штормом. Марк тяжело дышал, и каждое дыхание вырывалось с хрипом, как из порванных мехов.

— Где она? — первый вопрос прозвучал не как крик, а как скрип ржавых петель. Голос был сорванным, чужим.

— Марк, войди. Давай поговорим как взрослые люди, — начал Лёха, пытаясь взять под контроль хотя бы тон. В голосе звучала тревожная нота, которую он тщетно пытался заглушить.

Но Марк уже входил, оттесняя его плечом. Он шагнул в прихожую, его взгляд, скользнув по Анжеле, застывшей на диване с книгой в руках.

— ГДЕ ОНА?! — рёв вырвался из его груди, низкий, звериный, наполненный такой нечеловеческой болью и яростью, что Лёха инстинктивно отпрыгнул назад. — Ты знаешь! Где Дилара?! Отвечай!

— Марк, успокойся, пожалуйста, — голос Анжелы прозвучал ровно, с тем профессиональным, отстранённым спокойствием, которое она использовала на сеансах с агрессивными клиентами. Но под этим спокойствием чувствовалась стальная пружина напряжения. — Она уехала. Это было её осознанное решение.

— Какое решение?! — Марк издал звук, средний между смехом и рычанием. — Решение бросить меня? После всего, что было? Это не решение! Это… это ошибка! Помешательство! Я должен ей объяснить! Я всё исправлю!

— Что именно ты исправишь, Марк? — Анжела перехватила инициативу. Она встала, и её тёмные глаза сузились, превратившись в две щели. В них не было страха. Был холодный, аналитический интерес и жёсткая, непреклонная правда. — Тот факт, что она застала тебя в постели с твоей бывшей? Или, может, твои слова о том, что она тебе надоела, что ты устал от её заботы? Что именно из этого поддаётся «исправлению»?

Марк затрясся, будто его хлестнули плетью по голой коже. Его ярость споткнулась, наткнувшись на шквал беспощадной правды. Багровые пятна выступили на щеках.

— Я… я не это имел в виду… Я был не в себе… У меня в голове…

— А когда ты «в себе»? — она не отступала, шагнув навстречу. Её голос резал, как скальпель. — Когда ты не срываешься на неё? Когда не отталкиваешь её при каждой попытке приблизиться? Когда не предаёшь её с первой же шлюхой, которая приползёт на запах твоего саморазрушения? Ответь!

— Завались! — заорал он, сжимая кулаки до хруста. Вены на его шее вздулись. — Ты… психологиня ебучая! Сидишь тут в своей уютной норке, раздаёшь советы! А у меня… у меня в голове ад! Она была единственным светом! Понимаешь?! ЕДИНСТВЕННЫМ! И я… я его потушил. Своими руками. Но я не хотел! Я не хотел этого! — Его крик сменился надрывным, хриплым шёпотом. Он схватился за голову, будто пытаясь вырвать оттуда демонов. — Я хотел… я хотел сделать ей предложение…

Тишина повисла в комнате, густая и неловкая. Даже Анжела замолчала, поражённая. Лёха застыл с открытым ртом.

Марк опустил руки. Он стоял, ссутулившись, и смотрел куда-то в пол, за стеклянную грань стола. Его голос стал тихим, монотонным, будто он рассказывал чужую историю.

— Ещё до этой дурацкой ссоры. Я всё продумал. Купил кольцо. Простое. Серебряное. Без бриллианта. Я знал, она не любит пафос. Оно… оно лежит в гараже, в тайнике за панелью. Я хотел отвезти её на то озеро, про которое она говорила… что там осенью деревья как огонь. Хотел сказать… что она — мой дом. Что я больше не хочу быть один.

Он поднял на них глаза. И в этих глазах, налитых кровью и болью, стояли слёзы. Не тихие, не жалобные. Грубые, мужские, отчаянные слёзы, которые он даже не пытался сдержать.

— Я всё испортил. Из-за своей гордости. И вы знаете где она, но молчите. Как будто я… как будто я чудовище.

Лёха смотрел на друга, и его собственное сердце сжималось в тисках ледяного сострадания.

— Она улетела в Тбилиси, Марк, — произнёс Лёха тихо, почти шёпотом. Слова казались слишком громкими в этой тишине. — К родителям.

— Надолго? — выдавил он. Голос был беззвучным, лишь губы шевельнулись.

— Она сказала… что, возможно, навсегда, — ответила Анжела. Её собственный голос потерял былую резкость, в нём звучала только усталая грусть. — Что не вернётся туда, гле воткнули ей нож в спину. Все кончено, Марк. Окончательно.

Он медленно кивнул. Не как человек, принимающий информацию. Как человек, подтверждающий смертный приговор. Потом выпрямился. Слёзы высохли на щеках, оставив блестящие, солёные дорожки на грязной коже. В его глазах снова появилось что-то твёрдое. Но это была не ярость. Это была пустота. Абсолютная, бездонная пустота, в которую провалилось всё: и боль, и отчаяние, и сама жизнь.

— Я так и думал, — сказал он ровным, монотонным голосом, лишённым каких-либо интонаций. — Спасибо, что сказали.

Он развернулся и пошёл к выходу. Его движения были странными — слишком прямыми, слишком точными, как у робота, запрограммированного на одно действие.

— Шторм, подожди, — окликнул его Лёха, делая шаг вперёд. — Куда ты? Что ты будешь делать?

Тот остановился, не оборачиваясь. Рука уже лежала на дверной ручке.

— Что я всегда делаю, когда всё теряю, Лёха? — он спросил, и в его голосе прозвучала не горькая ирония, а констатация факта. — Живу дальше.

И вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. В квартире повисла тишина, ещё более тяжёлая, чем до его прихода.

— Ебанный в рот, — выдохнул Лёха, опускаясь на ближайший стул. Он провёл руками по лицу. — Он собирался сделать ей предложение.

— Он уже умер, — безжалостно констатировала Анжела, не отрывая взгляда от закрытой двери. — То, что мы только что видели… это была агония. Сейчас наступит тишина. И именно эта тишина будет в миллион раз страшнее его криков.

Он вернулся в квартиру. Теперь только свою. Тишина здесь была иной. Не пугающей, а… карающей. Она висела в воздухе, как запах тления. Марк прошёл через гостиную, где на диване лежало то самое одеяло, миновал кухню и вошёл в спальню. Воздух здесь был спёртым, пахнущим пылью, старым постельным бельём и едва уловимым, призрачным шлейфом её духов, почти перебитым чем-то чужим, тяжёлым и сладким — духами Риты.

Он сел на край кровати, на ту сторону, где спала она. Провёл ладонью по простыне. Потом лёг, уткнувшись лицом в её подушку. От неё уже почти не пахло ею. Пахло тканью, пылью и безнадёжностью. Он лежал неподвижно, не зная, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Мысли, если их можно было так назвать, текли медленно, вязко, как густой мазут. Он всё потерял. Может, это родовое проклятие? Наследственный талант — крушить всё светлое, что осмеливается приблизиться?

В дверь постучали. Сначала осторожно, почти вежливо. Потом настойчивее. Он не шевелился. Пусть стучит. Пусть этот мир, который он ненавидел и который ненавидел его, остаётся за дверью. Но стук не прекращался. Назойливый, как зубная боль, как совесть, от которой не убежишь.

С огромным усилием воли он поднялся с кровати. Казалось, гравитация в этой комнате стала втрое сильнее. Он побрёл к двери, волоча ноги. В голове была одна сплошная, свинцовая тяжесть. Все чувства притупились, сжались в маленький, тлеющий уголок души. Осталось только всепоглощающее, космическое утомление.

Открыл дверь.

На пороге, залитая светом из коридора, стояла Рита.

Она была воплощением безупречности, резко контрастирующей с его упадком. Короткое чёрное платье, облегающее, как вторая кожа, высоченные каблуки, безупречный макияж, укладка с лёгкой, нарочитой небрежностью. В одной руке она держала бутылку дорогого коньяка в подарочной упаковке, в другой сумочку свою маленькую. Увидев его, она сделала глубоко сочувственное, печальное лицо, в котором, однако, читалась плохо скрываемая бдительность.

— Маркиз… Я так беспокоилась. Ты не брал трубку. Мне Лёха наконец ответил… сказал, что Дилара уехала.

Он молчал, просто смотрел на неё пустым, ничего не выражающим взглядом. Будто смотрел на предмет мебели.

— Можно войти? — она не стала ждать ответа, ловко проскользнув мимо него в прихожую, как будто боялась, что он захлопнет дверь у неё перед носом. — Ой, как тут неуютно… Бедный ты мой. Совсем один.

Она поставила коньяк и бокалы на журнальный столик в гостиной, сбросила на спинку кресла лёгкое пальто. Платье оказалось ещё короче, чем казалось. Села на диван, аккуратно подтянув ноги, и принялась раскупоривать бутылку.

— Я принесла выпить. Чтобы забыться. Вдвоём. По-старому. Без этих всех… сложностей.

Шторм закрыл дверь и медленно, как сомнамбула, проследовал за ней. Он сел на диван, но не рядом, а в дальнем его углу, на то самое место, где в последнюю ночь лежала Дилара. Рита налила коньяк, золотистая жидкость наполнила бокалы, издавая мягкий переливчатый звук. Она протянула один ему.

— За нас, — сказала она, чокаясь с его неподвижной рукой. — За тех, кого бросили. Кто знает цену настоящим чувствам и не прячется за красивыми словами.

Он машинально поднёс бокал к губам и сделал глоток. Огонь распространился по пищеводу, но внутри оставалось холодно. Никакой огонь уже не мог растопить лёд, сковавший его изнутри.

Рита завела разговор. Лёгкий, светский, бессодержательный. О новом ресторане с японской кухней, о какой-то общей знакомой, вышедшей замуж, о том, какая Дилара была глупая и ограниченная, что не смогла удержать такого мужчину. Её слова лились плавным, отточенным потоком, но они проходили мимо, не задерживаясь в его сознании. Смотрел на неё, но и не видел её.

Он всё потерял из-за неё. Вернее, из-за того, что позволил ей стать инструментом в руках своих демонов. Так, может быть, в этом и есть единственный оставшийся путь? Если ты разбил хрустальную вазу, которая была тебе дороже жизни, зачем стоять среди осколков? Бери другую. Пусть она будет простая, даже уродливая. Пусть она тебе не нравится. Но она целая. И она может что-то вместить. Хотя бы иллюзию наполненности. Лишь бы не быть одному среди этого хлама собственного разгрома.

Её рука, тонкая, с безупречным маникюром, легла ему на колено.

— Всё наладится, Маркизик. Забудь её. Она была не твоего уровня. Только и пыталась переделать тебя, сделать каким-то… правильным. Ты нужен тому, кто понимает тебя с полуслова. Кто не лезет в душу с ножом. Кто принимает тебя таким, как есть. Грязным. Злым. Настоящим.

Он медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза, такие пустые мгновение назад, теперь казались глубокими, как колодец, куда не проникает свет.

— Рита, — произнёс он. Голос был хриплым, но чётким. Каждое слово падало, как камень.

— Да, любимый? — она приподняла бровь, в её голосе зазвучала сладкая, ожидающая нотка.

— Выйдешь за меня?

Она замерла. Даже дыхание, казалось, остановилось. Только глаза — эти холодные, голубые, хищные глаза замигали.

— Что? — она сделала вид, что не расслышала, давая себе ещё несколько секунд на обработку информации.

— Я спрашиваю, хочешь ли ты выйти за меня замуж? — повторил он без тени эмоций. Не как романтическое предложение, а как деловое предложение.

Она медленно, с подчёркнутой грацией, поставила свой бокал на стол. Её лицо стало сосредоточенным, деловым. Только в уголках губ играла та самая, едва сдерживаемая улыбка победительницы, получившей главный приз.

— Марк… это так внезапно. После всего, что случилось… Ты уверен? Твой выбор должен быть осознанным.

— Мой выбор был неосознанным тогда, когда я потерял всё, — парировал он. Его тон не изменился. — Сейчас выбор прост. Она ушла. Навсегда. Я остался один. Ты здесь. Ты хочешь быть здесь. Так, может, стоит это узаконить? Оформить? — Он говорил, как о заключении контракта. О покупке недвижимости. Никакой романтики. Никаких иллюзий.

Рита прикусила нижнюю губу, изучая его. Она взвешивала риски. Марк был сломан. Но в его сломанности была сила. Сила отчаяния, которая опаснее любой ярости. Он был известен после боя с Бизоном, его имя что-то значило в определённых кругах. У него была харизма дикого, никому не подчиняющегося зверя, которая привлекала и пугала одновременно.

— Да, — сказала она наконец, твёрдо и ясно, глядя ему прямо в глаза. — Хочу.

Он кивнул:

— Хорошо. Тогда вот как. Распишемся. Тихо. Без гостей, без церемоний, без праздника. Просто пойдём и распишемся. Как только будут готовы документы.

— Но Марк… — она сделала паузу, сыграв в лёгкую неуверенность. — А любовь? Чувства? Разве брак не должен быть по любви?

Он посмотрел на неё, и в его взгляде она, наконец, увидела всю бездну его опустошения. Не боль, не злость — именно опустошение. Полное отсутствие чего бы то ни было.

— Какая любовь? — спросил он просто. — Любви нет. Моё ледяное сердце больше ничего не чувствует.

Его слова были ледяными, циничными, мёртвыми. Но Риту они не испугали и не оскорбили. Наоборот, это было честно. Без притворства, без тех дурацких, ненадёжных эмоций, которые всегда всех подводят.

— Хорошо, — повторила она, и на её губах распустилась настоящая, широкая, победоносная улыбка. Она придвинулась к нему, обвила руками его шею.

Она поцеловала его. Он не ответил на поцелуй. Не отстранился. Просто позволил этому случиться. Как позволил всему, что происходило с ним последние два дня. Как падающий в пропасть человек позволяет ветру бить его по лицу.

Когда она ушла, пообещав с завтрашнего дня заняться всеми формальностями, он остался один.

Шторм подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Внизу бурлил ночной город, живой, равнодушный, чуждый. Он достал из кармана джинсов маленькую, бархатную коробочку. Открыл. Внутри, на чёрном бархате, лежало простое серебряное кольцо. Без камней. Только гладкий металл и едва заметная гравировка внутри ободка: «Д и М. Навсегда». Наивная, детская надпись. «Навсегда», которое продлилось меньше года.

Кольцо блестело в отсветах уличных фонарей. Оно было предназначено для тонкого, сильного пальца с мозолями от коньков и стальным хватом. Теперь оно было ничьим.

Он подошёл к открытому окну, занёс руку, чтобы швырнуть коробочку в ночную тьму, в этот равнодушный город, который всё забудет. Но замер. Швырнуть — значило бы совершить эмоциональный поступок. А он больше не хотел эмоций. Эмоции — это его враг.