Ледяное сердце

Глава 34

Вечер был тёплым и щедрым, словно сама природа решила отметить это событие. Ресторан на берегу реки, стилизованный под старинную усадьбу, светился изнутри золотым светом. Сквозь открытую террасу доносились смех, музыка и звон бокалов. Здесь всё было не так, как на гламурных светских раутах Лёхиной прошлой жизни. Здесь была настоящая, шумная, немного бесшабашная радость.

Свадьба Анжелы и Алексея.

Зал был заполнен до отказа, но это была своя, родная толпа. Вся команда Метеоров в полном составе — здоровенные хоккеисты в немного тесноватых костюмах, громко смеющиеся, хлопающие друг друга по спинам, с любовью и уважением поднимающие тосты за своего капитана. Были друзья Анжелы по работе — психологи, врачи. Рома и Ваня, сидевшие за одним столом с родителями Лёхи — генералом Соколовым, который старался выглядеть сурово, но не мог скрыть влажных глаз, и его женой, элегантной дамой, без конца утиравшей слёзинки платочком. Были тренеры, знакомые по реабилитационному центру. И, конечно, они — Марк и Дилара.

Марк сидел за столом, отложив в сторону свою трость. Он был в новом, простом, но хорошо сидящем тёмно-синем костюме. Рубашка белая, галстук — серебристо-серый, в тон подвеске, которую он, как всегда, носил под одеждой. Он не выглядел женихом, но в его осанке, в спокойном, слегка улыбающемся лице была какая-то новая, обретённая твёрдость. Рядом, в платье цвета тёмной лаванды, простом и элегантном, сидела Дилара. Её волосы были убраны в сложную, но лёгкую причёску, открывающую шею и знакомые серёжки-снежинки. Она держала его руку под столом, и их пальцы были переплетены.

Анжела в подвенечном платье выглядела не просто красивой — она сияла изнутри. Платье было скроено так, чтобы мягко облегать её уже заметный, округлый животик. На пятом-шестом месяце беременности она была воплощением нежной, могучей женственности. Лёха, не сводивший с неё глаз, казалось, вырос на десять сантиметров от гордости и счастья. Он забыл про образ «звезды», был просто влюблённым мужчиной, который получил в подарок весь мир.

Банкет шёл полным ходом. Тосты были душевными, иногда чересчур откровенными (особенно от хоккеистов), но всегда искренними. Рома, немного навеселе, встал и сказал коротко, глядя на сестру:

— Анжелка. Ты всегда была нашей второй мамой для меня и Вани. Теперь у тебя появилась своя крепость. Береги её. А ты, Лёха, — он обернулся к жениху, — если хоть раз её обидишь — мы с Марком тебя в речку с моста кинем. Усёк?

Все засмеялись, а генерал Соколов одобрительно кивнул.

И вот настал момент, которого все ждали — гендер-пати. Торт уже разрезали, и теперь на сцену вынесли большой чёрный ящик. Тамада объявил:

— Друзья! Алексей и Анжела решили, что хотят разделить с вами не только свой союз, но и радость от первой встречи с тем, кто скоро придёт в их жизнь! Они ещё не знают, кто у них будет! Давайте узнаем вместе!

Анжела и Лёха встали рядом перед ящиком. На их лицах было смешанное выражение — волнение, нетерпение, бесконечная нежность друг к другу. Они взялись за длинные ленточки, привязанные к крышке.

— На счёт три! — скомандовал тамада. — Раз… два… ТРИ!

Они дёрнули за ленточки. Крышка отскочила. Из ящика, под восторженный вздох зала, взмыли вверх десятки воздушных шаров. Но не просто шаров. Они были ярко-розовыми.

На секунду воцарилась тишина, а потом зал взорвался овациями, криками, смехом. Розовый цвет.

Девочка.

Лёха застыл на месте, уставившись на розовое облако, которое начало расплываться под потолком. Потом он медленно, как в замедленной съёмке, повернулся к Анжеле. Его лицо расплылось в такой широкой, детской, абсолютно счастливой улыбке, что у многих снова предательски защемило в горле.

— Девочка… — прошептал он так, что в микрофон не попало.

Лёха обнял Анжелу, прижал к себе, целуя в макушку, потом в губы, не обращая внимания на аплодисменты и улюлюканье. Потом он оторвался, вытер ей слёзы большими пальцами и, не выпуская из объятий, обернулся к залу. Его голос, обычно такой уверенный, дрогнул:

— Слышите?! У меня будет ДОЧЬ!

Дилара, наблюдая за этой сценой, сжала руку Марка очень сильно. Она смотрела на сияющую пару, на этот взрыв чистого, ничем не омрачённого счастья, и её собственное сердце сжималось от чего-то сладкого и щемящего. Она поймала взгляд Анжелы. Та, улыбаясь, подмигнула ей.

Позже, когда музыка сменилась на что-то медленное, молодожёны кружились в первом танце, настала очередь невесты бросать букет. Анжела, смеясь, вышла на середину площадки, окружённая подругами и незамужними девушками. Дилара отстранилась, осталась в стороне, у стола. Она не собиралась участвовать в этой традиции. Её история с Марком была слишком хрупкой, слишком новой, чтобы думать о таких вещах.

— Диля, иди сюда! — позвала её Анжела, заметив её уход.

— Нет, нет, я лучше посмотрю! — отмахивалась та.

Но Рома, стоявший рядом, вдруг подтолкнул её в спину:

— Иди, стесняха!

Дилара, нехотя, сделала пару шагов в сторону небольшой толпы девушек. Она встала с краю, больше для вида. Анжела повернулась спиной, зажмурилась, загадала желание и перекинула букет из белых роз и гортензий через плечо.

Букет полетел в воздухе по высокой дуге. Девушки взвизгнули, потянулись. Но букет, словно ведомый невидимой рукой, перелетел через первые ряды тянущихся рук и с лёгким шлёпком упал прямо в руки Дилары. Она замерла, держа в руках нежный, ароматный свёрток из цветов и лент. Вокруг на секунду воцарилась тишина, а потом раздались смешки, аплодисменты и одобрительные возгласы.

Дилара покраснела. Она чувствовала на себе десятки взглядов, в том числе и пристальный, тяжёлый взгляд Марка со своего места. Она смущённо улыбнулась, пожала плечами.

Анжела, обернувшись, увидела результат и рассмеялась, подмигнув Диларе ещё раз.

Дилара вернулась к столу, неся букет. Шторм смотрел на неё, и в его глазах играли смешанные чувства: удивление, какая-то тёплая усмешка и глубокая, непроизвольная нежность.

— Ну вот, — смущённо сказала она, садясь и ставя букет на стол. — Теперь я следующая на выданье, по всем приметам.

— Страшно? — тихо спросил он, наклоняясь к ней.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Со мной? Нет, конечно.

Он ничего не ответил, просто взял её руку снова в свою и больше не отпускал до конца вечера.

Они вернулись домой уже глубокой ночью. Город за окном притих, лишь изредка проезжала машина. Дилара была немного уставшей, но в приятном, тёплом полухаосе от вина, музыки и эмоций. Она сняла туфли на высоком каблуке прямо в прихожей и с облегчением потянулась.

— Боже, какой прекрасный день, — вздохнула она, направляясь в гостиную. — Они так счастливы…

Она замерла на пороге.

Гостиная была погружена в мягкий, тёплый свет десятков свечей — толстых восковых столбиков, расставленных на всех возможных поверхностях: на столе, на тумбочках, на полу вдоль стен. Их пламя отражалось в тёмных окнах, создавая ощущение волшебного, уединённого грота. И весь пол, весь ковёр, был усыпан лепестками. Тысячами тёмно-розовых, почти бардовых лепестков пионов. Её любимых цветов. Воздух был напоён их густым, сладковато-пряным ароматом, который смешивался с воском.

— Марк… — прошептала она, ошеломлённая. — Что это?

Он стоял позади неё, в дверном проёме. Снял пиджак, галстук болтался на расстёгнутой рубашке.

— Компенсация, — тихо сказал он. Его голос был непривычно напряжённым. — За то, что у тебя никогда не было нормального свидания. За то, что наш роман начался с боёв, драк и больницы. Я… хотел сделать что-то красивое. Только для нас.

Она обернулась к нему. В мерцании свечей его лицо казалось моложе и старше одновременно. Глаза, такие глубокие и серьёзные, смотрели на неё с такой концентрацией, что у неё перехватило дыхание.

— Это… невероятно, — она сделала шаг в комнату, и лепестки мягко зашуршали под её босыми ногами. Она подняла один, поднесла к лицу. — Пионы. Ты помнишь…

— Я всё помню, — сказал он просто.

Он не двинулся с места, словно боясь разрушить эту хрупкую картину. Она прошла в центр комнаты, медленно поворачиваясь, вдыхая аромат, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Это было слишком прекрасно, слишком внезапно. После шумной свадьбы — такая тихая, спокойная красота.

— Спасибо, — сказала она, и голос её дрогнул. — Это самое красивое, что кто-либо для меня делал.

Тогда он наконец сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он шёл по лепесткам к ней, и его походка, всё ещё не идеальная, слегка хромающая, в этот момент казалась ей самой мужественной и красивой на свете. Он остановился перед ней, совсем близко.

— Кошка, — начал он, и его голос предательски сломался. Он сглотнул, попытался снова. — Эти пять месяцев… нет, больше. С того момента, как ты появилась в моей жизни. Ты вернула меня к жизни. Ты показала мне, что даже из самого дерьма можно вылепить что-то стоящее, если есть ради кого это делать. Только вот я это сломал однажды… — Шторм замолчал, ища слова. Она смотрела на него, не дыша, предчувствуя что-то огромное, что нависло в воздухе между ними. — Я знаю, что я не идеал, — продолжал он, и его рука непроизвольно потянулась к подвеске на шее. — Я упрямый, у меня прошлое, от которого тошнит. У меня нет денег, карьеры, будущего, которое можно пообещать. Всё, что у меня есть… это ты. И я не могу пообещать тебе лёгкую жизнь. Но я могу обещать тебе одно.

Он сделал глубокий, решающий вдох. И тогда, медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц и, кажется, всего своего существа, он опустился на одно колено. Не изящно, а тяжело, с глухим стуком, опершись одной рукой о пол, чтобы удержать равновесие.

Дилара ахнула, прикрыв рот ладонью. Глаза её расширились, наполнились слезами, которые тут же выкатились и потекли по щекам, оставляя блестящие дорожки в свете свечей.

Марк, не отрывая от неё взгляда, другой рукой полез в карман брюк. Он достал маленькую бархатную, чёрную коробочку. Рука его дрожала. Он щёлкнул крышкой.

Внутри, в свете пламени, вспыхнул и заиграл десятками крошечных огней не огромный бриллиант, а скромное, но невероятно изящное кольцо. Тонкая платиновая полоска, а на ней — не камень, а миниатюрное, идеально выполненное ледяное сердце.

— Я не мог найти ничего, что подошло бы тебе больше, — хрипло проговорил он, глядя на кольцо, а не на неё, словно боясь её реакции. — Дилара Сафина. Ты… ты согласишься провести со мной остаток этой сложной, непредсказуемой, иногда дерьмовой, но нашей жизни? Согласишься быть моей женой? Я буду бороться за нас каждый день. Буду вставать, даже когда не смогу. Буду стараться быть тем человеком, которого ты заслуживаешь. Обещаю.

Тишина в комнате была абсолютной, нарушаемой лишь трепетом пламени и их прерывистым дыханием. Дилара смотрела то на его лицо, искажённое мучительным ожиданием, то на кольцо — этот хрупкий, прекрасный символ их общей истории, боли, льда и возрождения.

Все мысли смешались в голове. Страх. Невероятная, душащая радость. Воспоминания о предательстве, о боли, которую он ей причинил. И воспоминания о последних месяцах — о его тихом упрямстве, о том, как он засыпал на её плече. Она видела его дно. И видела, как он, с её помощью, но СВОИМИ силами, карабкался из него.

Она не простила его до конца. Возможно, никогда и не простит. Но она любила его. Любила того сломленного, но не сломленного до конца парня, который сейчас стоял на колене перед ней, предлагая ей всё, что у него было — свою повреждённую, но верную душу.

Слёзы текли без остановки, но на её губах дрогнула улыбка. Маленькая, тёплая, как первое весеннее солнце.

— Да, — сказала она громче, уже смеясь сквозь слёзы. — Да, Марк Воронов. Я согласна. Встань, пожалуйста. Тебе же нельзя долго так стоять на колене.

Он не встал. Выдохнул со стоном облегчения, и его плечи дрогнули. Марк вынул кольцо из коробки дрожащими пальцами. Она протянула к нему левую руку, и он осторожно, благоговейно надел кольцо. Оно село идеально.

И только тогда он, ухватившись за её руку, поднялся. Тяжело, с усилием. И сразу же притянул её к себе. Она вписалась в его объятия, как недостающая часть. Они стояли среди моря лепестков и свечей, обнявшись так крепко, как будто боялись, что это видение вот-вот исчезнет.

Потом он наклонился и нашёл её губы. Поцелуй был не таким, как в больнице — не печать, не клятва. Он был глубоким, медленным, полным благодарности, обещания и той самой любви, которая родилась не в огне страсти, а в суровых буднях борьбы, в тихих вечерах, в совместной победе над отчаянием. В нём был вкус слёз, пионов и будущего.