Ледяное сердце

Глава 26

Два дня. Сорок восемь часов. Промежуток времени, который можно измерить не только часами, но и болью. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала: открыть глаза, лёжа в своей — нет, Валериной кровати, и попытаться послать команду ногам. «Шевельнуться». Тишина. Молчание тела было громче любого крика. Затем наступала очередь рук — поднять, опереться, перетащить своё непослушное, тяжёлое туловище в инвалидное кресло, которое стояло рядом, как зловещий, но необходимый страж.

Марк ненавидел коляску. Ненавидел её безмолвную, унизительную необходимость. Но ненависть — это тоже эмоция, а он научился их экономить. Эмоции тратили силы, которых у него не было. Поэтому он принимал коляску как часть нового пейзажа своей жизни, где вертикальность больше не являлась опцией.

Аппараты и капельницы остались в больнице. Его выписали раньше, чем ожидалось — стабильное состояние, дом должен способствовать реабилитации, говорили врачи, но Лёха и Анжела настаивали. «Дома лучше. В привычной среде». Рита исчезла, как призрак, оставив после себя только запах дорогих духов в гардеробе и чувство горького, почти абсурдного облегчения. Развод уже инициировали её юристы. Быстро, чисто, без претензий. Как закрытие неудачного бизнес-проекта.

Квартира Валеры молчала. Но это была другая тишина. Не пугающая, а… пустая. Как после долгого отсутствия хозяина. Шторм колесил по комнатам, изучая пространство с новой, низкой точки обзора. Углы, выключатели, дверные проёмы — всё оказалось выше, недоступнее. Мир стал другим, более сложным и коварным. Пол — непреодолимая пропасть. Ковёр — опасная топь, в которой могли застрять колеса. Кухня превратилась в полосу препятствий.

Именно кухня стала его первой целью. Не Лёха, который привозил готовую еду, не Анжела, предлагавшая свою помощь. Он должен был сделать что-то сам. Что-то простое. Примитивное. То, что раньше делал на автомате.

Выбор пал на оладьи. Почему оладьи? Потому что их часто готовил Валера. Толстые, дырявые, невероятно вкусные оладьи, которые они ели прямо со сковороды, стоя у плиты, обжигая пальцы.

Утро третьего дня началось с битвы за дверь ванной и последующей унизительной процедуры умывания, сидя. Потом он, вспотевший от усилий, выкатился на кухню. Солнечный свет бил в окно, освещая знакомую, но странно чужую территорию. Холодильник казался Эверестом. Нижние полки — доступны. Верхние — нет. Молоко, яйца, мука. К счастью, всё необходимое оказалось на нижних полках.

Мука. Пакет. Его нужно открыть. Простая задача превратилась в квест. Пальцы, не такие сильные и ловкие, как раньше, из-за общей слабости и неуверенности, скользили по полиэтилену. Он стиснул зубы, ухватился за угол и рванул. Пакет разорвался с неожиданной силой, и белое облако муки взметнулось в воздух, оседая на его тёмных спортивных штанах, на колесах кресла, на полу.

— Ладно, — прошептал он сам себе. — Это просто мука.

Он нашёл миску. Достаточно глубокую, чтобы не разбрызгивать. Поставил её на стол, который, к счастью, был стандартной высоты, и край коляски помещался под ним. Теперь яйца. Одно, два. Разбить, не уронив скорлупу в миску. Первое яйцо он ударил о край миски слишком сильно. Треснуло, желток с белком брызнули на стол. Он замер, глядя на эту жёлтую лужу. Вторая попытка была осторожнее. Получилось. Чувство маленькой победы.

Муку он отсыпал горстями, потому что мерный стакан был на верхней полке. Понятия не имел о пропорциях. Налил молока. Получилась какая-то странная, комковатая масса. Он искал венчик. Его нигде не было видно. Пришлось взять вилку. Держа её в правой руке (левая всё ещё болела от перелома ключицы), он начал месить тесто. Каждое движение отзывалось тупой болью в спине, в рёбрах. Марк дышал поверхностно, прерывисто, как его учили в больнице, чтобы не провоцировать спазмы. Тесто получилось густым, как цемент.

— Ну и ладно, — прошептал он. — Валера тоже делал крутое тесто.

Самое сложное было впереди — плита. Газовая. Нужно было дотянуться до конфорки, повернуть рычаг, чиркнуть спичкой. Он подкатился поближе. Рычаг был тугим. Он упёрся, напряг плечо. Боль пронзила ключицу. Он застонал сквозь зубы, но не отпустил. Щелчок. Шипение газа. Теперь спичка. Коробок скользнул в потных пальцах и упал на пол. Шторм наклонился, скрипя зубами от боли в спине, схватил его. Ещё одна попытка. Спичка чиркнулась, вспыхнула. Он поднёс её к конфорке. Пламя рванулось вверх, чуть не опалив ему брови. Марк отшатнулся, и коляска откатилась назад. Хорошо, что он не забыл затормозить колёса.

Сковорода. Большая, чугунная. Она висела на крючке над плитой. Недосягаемо. Марк осмотрелся и увидел на столешнице небольшую, с тефлоновым покрытием. До неё можно было дотянуться. Он потянулся, опрокинув по пути солонку. Соль рассыпалась тонкой белой дорожкой. Парень сгрёб её ладонью в кучу. Потом, одной рукой подталкивая сковороду, другой управляя коляской, он донёс её до плиты и водрузил на огонь. Пот выступил на лбу.

Масло. Кубик сливочного масла лежал в маслёнке. Он бросил его на сковороду. Оно зашипело, запенилось, начало таять. Аромат растопленного масла ударил в нос. Марк открыл глаза, взял ложку теста и попытался выложить его на сковороду. Расстояние от миски до сковороды было критическим. Тесто упало неаккуратным комком, брызги горячего масла полетели на его руку. Он вздрогнул от боли, но не одёрнул руку. Просто сжал губы. Первый оладушек расползся бесформенной лепёшкой. Второй получился чуть лучше. Третий он попытался сделать круглым, но тесто было слишком густым и не растекалось.

Шторм стоял на страже у плиты, ловко — насколько это было возможно — переворачивая свои творения лопаткой. Одну лепёшку он перевернул слишком резко, и она упала рядом на плиту, где сразу начала дымиться. Он выругался тихо, смахнул её на пол лопаткой. Дымок, проснувшийся от суеты, подошёл, обнюхал подгоревший блин и с презрением отвернулся.

В комнате запахло горелым тестом, маслом и… надеждой. Странная смесь.

Он откатился от плиты, поставил тарелку перед собой на стол. Посмотрел на свои творения. Нужен был сироп. Или сметана. Сметана в холодильнике. Марк вздохнул, уже предвкушая новую битву с верхней полкой, и отправился к холодильнику.

Именно в этот момент, когда он, балансируя на грани падения, пытался одной рукой ухватиться за полку, а другой достать баночку со сметаной, раздался звук ключа в замке. Дверь открылась, и на пороге явился Рома.

Он замер, осматривая сцену. Кухня, похожая на поле битвы после артобстрела: мука на полу, лужа засохшего яйца на столе, рассыпанная соль, дымящаяся сковорода на плите и Марк, наполовину вывалившийся из коляски в погоне за сметаной, с лицом, перепачканным мукой и сажей.

Рома молчал секунд десять. Его лицо, обычно хмурое и сосредоточенное, начало меняться. Брови поползли вверх. Уголки губ задрожали. Потом из его груди вырвался звук, который нельзя было однозначно классифицировать — нечто среднее между хрипом, кашлем и смехом.

— Бля, — выдавил он наконец, закрывая дверь. — Я, конечно, знал, что ты упрямый козёл, но чтоб настолько… Ты тут что, химическое оружие готовишь или блины?

Марк, наконец ухватив баночку, грузно рухнул обратно в коляску, держа её, как трофей.

— «Блины», — буркнул он. — Оладьи. А что не так?

— Что не так? — Рома махнул рукой, обводя взглядом кухню. — Да ничё! Всё норм! Просто стиль такой… очень атмосферный.

— Поможешь — хорошо. Не поможешь — не мешай.

— О, я не мешаю! — Рома поднял руки, как бы сдаваясь, и прошёл на кухню. Он был в тренировочных штанах и толстовке, со спортивной сумкой через плечо. — Я тут как независимый эксперт по выживанию. И, братан, твой результат… на твёрдую тройку с минусом. Но за старание — четвёрка.

Он подошёл к плите, выключил конфорку, под который уже начинал подгорать остаток теста. Потом посмотрел на тарелку Марка.

— И это… всё, что выжило?

— Самые стойкие, — кивнул Марк.

— Ну-ка, ну-ка… — Рома взял один оладушек, разломил его. Внутри он был слегка сыроват. — Хм. Стратегический запас сырого теста. На случай, если закончится мука, можно доковырять отсюда.

Марк фыркнул:

— Критикуешь — предлагай.

— Я и предлагаю. Убрать это, — он кивнул на кухню, — и сделать нормальные. У меня опыт. Я Ване и себе завтраки готовил.

— Я хотел сам.

— И ты и так сам. Я — твой ассистент. Шеф-повар в коляске и его неумелый, но симпатичный поварёнок. Так будет честнее.

Марк смотрел на него. Рома не жалел его. Не сюсюкал. Не пытался сделать вид, что всё в порядке. Он говорил с ним, как всегда — прямо.

— Ладно, — сдался Шторм. — Но я командую.

— Естественно, о великий и ужасный Калека-кулинар, — отсалютовал Рома. — Приказы будут?

Первым делом они навели порядок. Рома, ловко орудуя тряпкой и шваброй, за пять минут уничтожил следы кулинарного бедствия. Марк сидел и наблюдал, чувствуя странную смесь стыда и благодарности.

— Муку, яйца, молоко я уже нашёл, — сказал Марк, когда кухня засверкала чистотой. — Соль… ну, она вот тут. Сахар, наверное, где-то есть. И сода.

— Сахар тут, — Рома достал с верхней полки банку. — Видишь? Нормальные люди хранят сыпучее повыше, чтобы мутанты в колясках не растащили.

— Очень смешно.

— Я не шучу. Это новая реальность, брат. Тебе нужно всё переосмыслить. Вещи, которые ты раньше даже не замечал, теперь — враги. Или союзники. Вот эта полка — враг. А этот стол — союзник. Нужно карту местности в голове рисовать.

Он говорил об этом так просто, как о погоде. И это работало. Шторм перестал чувствовать себя жалким неудачником, а стал стратегом на неизведанной территории.

— Ладно, командир, — сказал Рома, ставя на стол чистую миску. — Диктуй рецепт. Сколько чего?

— Я… не знаю. На глаз.

— На глаз у тебя уже получилось, — Рома указал на мусорное ведро, куда выбросили первые оладьи. — Давай научно. Яйца?

— Два.

Рома разбил два яйца в миску одним точным ударом. Ни капли мимо.

— Смотри и учись. Это, конечно, не бокс, но тут тоже техника нужна. Сахар?

— Столовая ложка. Может, две.

Рома насыпал:

— Соль? Щепотка?

— Да.

— Молоко? Стакан?

— Примерно.

— Примерно — это сколько? Вот этот стакан? — Рома показал гранёный стакан.

— Да.

Рома налил:

— Мука. Вот тут нужно точно. Чтобы не было комков. Муку просеивают.

— У нас нет сита, вроде.

— Есть, — Рома порылся в шкафчике и достал запылённое сито. — Валера, видимо, им не пользовался. Но оно есть. Так. — Он начал просеивать муку в миску, помешивая венчиком, который нашёл тут же. — Видишь? Ни одного комка. Это основа. Теперь сода, гашённая уксусом. Для пухлости.

Марк наблюдал, заворожённый. Действия Ромы были уверенными, экономными. Он управлялся на кухне с той же сосредоточенностью, с какой работал на ринге.

— Ты где этому научился?

— Дома. Когда родители погибли, Анжела много работала. Кто-то же должен был Ваню и себя кормить. Сначала было как у тебя. Потом втянулся. Даже понравилось. Там, на кухне, тоже есть своя тактика. Состав противника, его слабые места, комбинации…

Он говорил, и тесто в миске превращалось в гладкую, однородную, пузырящуюся массу, идеальной консистенции.

— Вот, — он поднёс миску Марку. — Командуй дальше. Жарим?

— Жарим, — кивнул Шторм, улыбаясь. Он подкатился к плите. Рома поставил рядом сковороду, налил масла.

— Огонь средний. Не такой бешеный, как ты делал. И масло нужно разогреть, а не сжечь.

Марк, под его руководством, зажёг конфорку, дождался, пока масло начнёт слегка пузыриться. Потом взял столовую ложку.

— Сколько наливать?

— Половину ложки. И выливай в центр. Оно само растечётся.

Шторм сделал. Тесто, послушное, лёгкое, растеклось ровным, почти идеальным кругом. На поверхности сразу стали появляться дырочки.

— Видишь? — сказал Рома. — Это хороший знак. Значит, сода работает. Теперь ждём, когда края подсохнут и верх схватится. Потом — самый ответственный момент. Переворот.

Они стояли у плиты, как два полководца перед решающей битвой.

— Пора, — сказал Рома.

Марк поддел оладушек лопаткой. Он глубоко вдохнул и перевернул. Оладушек взлетел в воздух, перевернулся и упал на сковороду обратной стороной — идеально. Золотисто-коричневый, румяный.

— Да! — вырвалось у Ромы, и он хлопнул Марка по плечу. — Вот это да! С первого раза! Я свой первый оладушек комом сжёг! Ты, я смотрю, талант!

Шторм смотрел на свой первый удачный оладушек и улыбался. Широкая, настоящая улыбка, которая растянула его губы впервые за… он и не помнил, за сколько времени.

— Следующий, — скомандовал он.

Они напекли целую гору. Румяных, воздушных, пахнущих детством оладушек. Рома тем временем нарезал колбасы и сыра, достал из холодильника сметану и банку варенья.

— Полный комплект, — объявил он. — Теперь завтрак чемпионов. Вернее, чемпиона и его личного тренера-кулинара.

Они сели за стол. Марк в коляске, Рома на стуле. Перед ними дымились оладьи. Шторм взял один, смазал сметаной, свернул трубочкой и откусил. Тёплое, нежное, слегка сладковатое тесто растаяло во рту. Это был лучший оладушек в его жизни.

— Ну как? — спросил Рома, смотря на него.

— Съедобно, — с деланной суровостью сказал Марк, но глаза его смеялись. — Могло быть и хуже.

— О, да ты ценитель! — Рома тоже принялся за еду. — Значит, будем считать это первым этапом реабилитации пройденным. Курс молодого бойца на кухне. Завтра будем учиться готовить яичницу-болтунью. А потом, глядишь, и до борща дойдём.

— А что дальше? После борща? — спросил Шторм, намазывая варенье на следующий оладушек.

— Дальше? — Рома прищурился. — Дальше — враг номер один. Ванная. Там, я смотрю, у тебя тоже бардак. Но это крепость посерьёзнее будет. Там скользко, тесно, и противник — твоё собственное тело — может нанести контратаку. Нужна подготовка. Стратегия. Возможно, даже спецсредства.

— Спецсредства?

— Ну, поручни там. Противоскользящие коврики. Стульчик для душа. Я уже с Лёхой говорил, он всё заказывает. Будем монтировать.

Шторм перестал есть. Он смотрел на Рому, на его простодушное, серьёзное лицо.

— Зачем? — спросил он тихо. — Зачем вам всё это? Возня со мной?

Рома перестал жевать. Положил оладушек.

— Ты дурак? — спросил он без злобы. — Ты же не «возня». Ты — Шторм. Ты — мой братан. Ты — свой. А своих не бросают. Вот и всё. Никакой философии.

Он сказал это так просто, так буднично, как будто объяснял, почему небо синее. «Своих не бросают». В этой фразе была вся правда их мира. Мира гаражей, боксёрских залов, мужской дружбы, которая не нуждается в словах.

— Я… я теперь обуза, — пробормотал Шторм, глядя в тарелку.

— Обуза — это Рита, — парировал Рома. — Которая пришла, насрала и ушла. Срита, блядь. А ты — ты просто… сломанный временно. Как мотоцикл. Ну сломалась рама, погнулся рычаг. Это же не причина на свалку его отправлять. Его чинят. Восстанавливают. Пусть он уже не будет гонять как раньше, но ездить будет. И, может, даже по-своему красиво. Вот и тебя будем чинить.

Марк почувствовал в своём ледяном сердце теплоту от своего друга, который на всё готов ради дружбы.

— Тебя же Валера называл «Кислая Ромашка»? — спросил он.

— А, ну да. Я Кислая Ромашка, — ответил, улыбаясь, Рома.

— Спасибо тебе, Кислая Ромашка, — сказал он, улыбаясь широкой улыбкой.