Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых

Глава 10. Флешбэк

— Ты… — хочет еще добавить что-то такое же романтически-заигрывающие, как его прерывает группка студентов, сидящих за соседним столиком, которые вдруг подрываются с места, как ужаленные, с криками:

— У нас две минуты! Опаздываем-опаздываем-опаздываем!

— Эээээ… — в итоге выдает он, сбившись с мысли, но девочка этого не замечает.

Она отвлекается на своих собратьев по учебе, смотрит на них растерянно, пару раз моргает, будто пытается мысли в кучу собрать, и через секунду подрывается следом, пытаясь одновременно запихнуть в тяжелый на вид рюкзак тетрадку с учебником и натянуть на худые плечики медицинский халат.

— Стой-стой-стой, ты куда?

Гриша тоже вскакивает на ноги, помогает ей справиться с халатом и ловит нежную, небольшую ладошку в свою огромную и наверняка похожую на ощупь на наждачку, удержав на месте.

От былой атмосферы, царящей между ними совсем недавно, остается лишь приятная щекотка где-то в районе ускорившего свой бег сердца.

— Занятия! Я опаздываю!

В глазах, что действуют на него похлеще маминой фирменной вишневой настойки, блестят паника с остатками смущения, которым он готов дышать вместо воздуха, и его, нависшего над ней горой, отражение.

Такая она, конечно, маленькая, хрупкая, а по сравнению с ним и вовсе дюймовочка настоящая.

Так бы и прижал к себе! А еще лучше себе бы забрал с концами! Чтобы не на судьбу надеяться, а каждый день рядом видеть.

Не хочется ее отпускать… До чертиков просто не хочется!

— Имя свое скажи хотя бы!

— Я… — кусает губы, метаясь глазами между ним и выходом из столовой. — Дилара. Меня зовут Дилара.

— Дилара… — смакует на языке. — Дила-а-ара… — ласково поглаживает ее ладонь с мягкой улыбкой. — Красиво! Тебе очень идет.

Девушка снова краснеет и предпринимает очередную попытку сбежать, но от Кобелевых не сбежишь.

— А меня? Меня помнишь как зовут?

Кивает в ответ и вспыхивает еще сильнее, из-за чего он отлетает из реальности окончательно, потому что настойчиво не просит даже, приказывает:

— Скажи.

— Мне некогда!

— Скажи и отпущу. Одно слово. Честно, отпущу!

Она упрямо тянет руку на себя, добившись этим только того, что парень встает к ней впритык, и тут же, испугавшись неожиданной близости, уступает, едва слышно выдохнув:

— Гриша…

— Нет, неправильно. Для тебя по-другому было. Ну же, вспоминай, жизнь моя!

Ее щеки уже не просто горят, они пылают. И бездонные глаза им не уступают, плавя его смесью из неловкости, робости, интереса и недовольства.

— Можешь шепотом, на ухо, — наклоняется к ней, не скрываясь шумно втянув носом едва слышный аромат чистоты, свежести и чего-то еще, исключительно женского, что испокон веков берет города, проливает кровь и превращает мужиков из баранов в адекватных людей и обратно бесчисленное количество раз за жизнь.

Мир вновь затихает, будто кто-то поставил на беззвучный. Одно лишь сердце грохочет, разгоняя жар вместо крови по сосудам и отсчитывая секунды до того, как она, наконец, перестанет молчать.

Одна, вторая, третья, четве….

— Гришенька… — горячее дыхание опаляет щеку. — Гришенька! Теперь правильно?

Вырвав ладонь, тут же стремительно исчезает в толпе студентов, как и она, спешащих на пары, оставляя его, счастливого донельзя дурака вновь смотреть ей вслед.

И, казалось бы, ну, что в этом такого? Всего лишь имя. Всего лишь девчонка. Всего лишь рука в руке, а торкает Гришу так, что он, по-русски говоря, день с ночью путает, о ней забыть не может и специально свой график меняет, чтобы попадать на обед в ее перерыв.

Так и сидят теперь каждый день в столовой, за тем самым столом в углу, забив на любопытные взгляды окружающих.

Диля, Дилечка, Дилара все также из-за него смущается, строго и вместе с тем проникновенно-заинтересованно смотрит и на все Гришины очевидные подкаты реагирует либо стоически молча, либо вкусной робостью, либо ответными небольшими, но все же шажками навстречу.

Ей плевать на его вид в рабочей робе, в которой он гастарбайтер гастарбайтером, на вид деятельности в целом и что явно от ее ровесников и внешне, и морально из-за своего шебутного характера отличается.

Она все чаще и чаще смеется над его шутками и, кажется, заметив, что у него из-за таки задержанной зарплаты, начальство, суки, чтоб вам там икалось, в карманах опустело окончательно, а жрать да и видеться с ней на постоянке хотя бы под предлогом совместного обеда хочется все также, принимается подкармливать на свои кровные.

— ….возьмешь? — подталкивает к нему ближе румяный пирожок с картошкой и яйцом в целлофановом пакете. — Если хочешь, конечно…

И, конечно же, Гриша хочет! И не один пирожок, если уж на то пошло, но Диларке знать об этом рано, сбежит еще, недотрога его. Да и денег сегодня ему хватило лишь на тарелочку щей с одним куском хлеба, а пахать еще до ночи… Снова мороз, как назло, шарахнул. Но все же как-то не комильфо у девчонки еду отбирать, тем более, у девчонки, на которую у него планов на всю жизнь вперед.

— А сама чего не съешь?

— Не хочу, — как бы равнодушно пожимает плечами и отводит свои омуты в сторону, чтобы не смог подловить.

— Потом захочешь.

— Я домой через полтора часа уеду, там мама уже, наверняка, пирожков противня два испекла, а они у нее, знаешь, какие вкусные?

— Ой, не трави душу, Диль, — чуть не давится слюной.

— Вот-вот! Этот столовский ни в какое сравнение с ними, так что… Заберешь себе? Или, ладно, если тоже не хочешь, я своему лучшему другу отдам…

— Заберу-заберу, жизнь моя! Не угрожай этим… как там его… лады?

Еще не хватало, чтобы она этого своего малосольного — не в закусь, не в салат, — кормила вместо него. Ага, счаз! У Гриши на “лучшего друга” и без того зуб уже имеется, этому смертнику пора о месте смены жительства задумываться.