Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых

Глава 24. Диля

Диля выныривает из воспоминаний с горькой усмешкой, и не сразу понимает, о чем ей толкует Кобелев.

— Ты слышишь меня вообще? — начинает закипать он, сообразив, что она давно уже мыслями не здесь.

— А надо? — иронизирует она, обдавая холодным взглядом.

Гриша с шумом втягивает воздух, будто часами бился в закрытую дверь и, все напрасно. Устало покачав головой, он отходит к панорамному окну и, застыв, устремляет хмурый взгляд вдаль, сунув руки в карманы брюк.

Диля же отрешенно смотрит на широкий разворот плеч и крепкую спину, за которой всегда была, как за каменной стеной, и в тысячный раз мысленно вопрошает.

Чего тебе не хватало? Разлюбил, не догулял, заскучал или ты всегда таким и был?

За последние недели она сотни раз прокручивала эти вопросы в голове и не понимала. Ей казалось, что они, как раз, достигли той гармонии и баланса, к которым так стремились.

Реализовались в своих сферах деятельности, добились материального благополучия, дети-таки подросли и больше не нуждались в них двадцать четыре на семь, появилось, наконец, время и возможности уделить друг другу внимание не впопыхах, едва дыша от усталости, а основательно с той красотой, и размахом, о которых Гриша так часто грезил во времена их юности. Да все получилось так, как даже не было в смелых мечтах, но, видимо, не зря говорят: “Жена познается в бедности, муж — в богатстве”.

Кобелев проверку не прошел, и Диля никак это не может осознать, срастить с тем мужчиной, который мчался за ней через всю страну и шептал: “Я так сильно…. Так сильно в тебя влюбился, что готов на все, лишь бы только ты счастлива была и ни в чем не нуждалась. Просто доверься мне, обещаю, ты не пожалеешь”.

И она действительно за все тринадцать лет ни разу, ни единой минуты не пожалела. Что говорить? Даже сейчас, после всего произошедшего, не изменила бы ничего, от того, наверное, и больно так.

Зверски, невыносимо больно осознавать, что все закончилось. Как минимум, ее вера в этого мужчину, в его любовь и в то, что между ними что-то волшебное, особенное, только их.

Острый на разрыв ком вновь подступает к горлу, а в груди по заветам нетленной Надюхи “прям жгет, как будто жар, вон, с печи сглотнула”. Невозможно не вздохнуть, не выдохнуть, только и остается, что существовать на полувздохе в непроходящем спазме разочарования и боли. А уж, когда Кобелев оборачивается и топит ее в своем виноватом, коньячно-ореховом взгляде, и вовсе…

— Диль, — выдавливает он хрипло и сглатывает тяжело, будто ему не все равно. — Давай уже поговорим нормально.

— А что, ты разве не все тогда сказал? Мне показалось, твоя речь была более, чем исчерпывающей, — рвется из Дили яд обиды и злости от воспоминаний о той проклятой ночи. Кобелев бледнеет, на щеках начинают ходить желваки.

— Я был пьян, — цедит он, будто это все объясняет. Вот только Дилю распаляет лишь сильнее.

— А, ну, точно. Помнится, я уже слышала такое оправдание, — вспоминает она утро после их первой, совместной ночи. Кобелев недоуменно приподнимает бровь.

— Ты серьезно? — уточняет, видимо, сообразив, что она имеет в виду.

— К сожалению, нет. А надо было, — несет Дилю, хоть она так вовсе не думает, но боль кроет с головой, продираясь наружу едкими фразами. — Надо было тогда еще послушать девок тех. Они так красочно рассказывали про твои похождения… Но я наивная была, думала, со мной ты другой, и у нас все по-особенному, поэтому и твои “я был пьян” приняла на ура…

— Так говоришь, — кривится он, — будто я тебя силой брал.

— Ну, что ты? — скалится Диля сквозь слезы. — Все по любви. У меня уж точно….

— А я что, по-твоему? — вскипает Кобелев. — Тринадцать лет в игры играл от не хуй делать?

— А это я уже не знаю, Гриша. Раньше верила, что любишь, а теперь… теперь не верю. Ни единому твоему слову не верю! — голос срывается, а бессилие и боль горячими, унизительными дорожками стекают по щекам.

— Жизнь моя.… — мгновенно сдуваясь в своем негодовании, с сожалением и покаянием на лице в два счета преодолевает Кобелев расстояние между ними и ошпаривает Дилины плечи прикосновением горячих ладоней до ожога третьей степени, когда сплошное мясо без кожи. Диля тут же отшатывается чуть ли не на метр.

— Не прикасайся ко мне! — цедит, смахивая со злостью проклятые слезы. — И прекрати уже звать меня так!

— А как мне тебя звать, Диль, если я жить без тебя не могу? Не дышу, не сплю, не ем! — медленно надвигаясь, будто хищник загоняя свою жертву в угол, чеканит Кобелев, вызывая у Дили истерический, горький смех.

— Бедный, может, тебя еще пожалеть? — стараясь прикрыть сарказмом свою боль, язвит она, чувствуя лопатками, что упирается в дверь.

— Я любил тебя и всегда буду! Ты единственная женщина, которая мне нужна! — зажав ее собой у двери, шепчет Кобелев проникновенно, обдавая ее жаром своего тела и родным до дрожи ароматом, вызывая у Дили ноющее чувство тоски и в то же время яростное отчуждение напополам с негодованием.

Как у него вообще язык поворачивается?!

— Да неужели? — тянет она со смешком. — А та девка, наверное, мне привиделась, да? Хотя что это я? Это же “а че такова”, верно?