Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых

Глава 2. Диля

Внутри все обрывается.

Вместо свежего воздуха его запах, вспарывающий напрочь ее внешнюю холодность с деланным равнодушием, а вместо сибирского декабрьского мороза жар его тела, закрывающего от порывов ветра.

Горячее дыхание щекочет волосы на виске, щетина привычно царапает щеку, но контрольным — поцелуй в уголок губ, от которого она вопреки ощущениям превращается в безжизненную глыбу льда.

После всех всплывших подробностей о кобелевском времяпрепровождении вне стен дома это должно быть мерзко, и она, действительно, чувствует отвращение, но по сравнению с болью, жгучей обидой и разочарованием, что бушуют в ней подобно цунами, оно отзывается жалкими отголосками.

— Отпусти. Меня. Сейчас же! — приказывает отрывисто, но без толку. Гриша, как обычно, ее не слышит. Он лишь стискивает своими ручищами сильнее, прижимая к твердой груди, и, зарывшись носом в распущенные волосы, глубоко вздыхает.

— Почему не дождалась? Я же сказал, что поднимусь за вами.

— Как видишь, мы без тебя прекрасно справились сейчас и справляемся в целом.

— Жизнь моя, ну, не бузи… Договорились же.

— Мы договорились не портить семье и детям Новым год новостью о нашем разводе и только, об остальном речи не шло, так что, еще раз говорю, руки убери!

Пока еще муж, не привыкший к такому тону разговора, ошпаривает ее хмурым взглядом, но объятья все же разжимает, чем Дилара мгновенно пользуется и быстро направляется к машине.

Ее бы воля, то поехала на своей, отдельно, но тогда наверняка возникнут вопросы от родных, к тому же детям не два месяца, а шесть лет и слепотой с глухотой они не страдают, чтобы не заметить, что что-то не так. Гриша и без того уже около месяца живет не дома, а объяснений почему так происходит у нее почти не осталось и правду не скажешь…

Да и как, вообще, эту самую правду вслух произнести, когда даже в мыслях ее озвучить тошно и горько?

— Диль…

Кобелев, конечно же, оказывается у двери быстрее и галантно ее перед ней распахивает, протянув ладонь, чтобы помочь взобраться на сидение, но растоптанная его стараниями женская гордость диктует свои правила, и Диля, упрямо вздернув подбородок, забирается внутрь салона самостоятельно, показательно проигнорировав его учтивость.

Это, судя по напряженной линии челюсти, явно не приходится Кобелеву по вкусу и он сверлит ее тяжелым взглядом на протяжении долгих секунд сквозь стекла очков, а потом с усмешкой выдает в своем стиле:

— Ла-а-а-адно, и не такие метели нам в ебла летели.

И закрывает дверь.

Вот же…!

Дилара прикрывает глаза и глубоко дышит, призывая себя к спокойствию.

Вдох-выдох, вдох-выдох…

Он специально так делает. Специально провоцирует, зная, что она терпеть не может, когда он выражается при детях. Просто пытается проникнуть под броню и снова перевернуть внутри все вверх дном.

Чертов манипулятор! Почему она вообще прожила с ним столько лет, спрашивается?!

“Любила потому что” — шелестит на задворках. — “И сейчас любишь…”

От бессилия хочется рычать и снова плакать, но муж быстро устраивает детей в детских креслах на заднем сидении и сам, усевшись на водительское, внаглую сгребает ее ладонь в свою и прижимает к губам.

— Не замерзла, жизнь моя? — и не дожидаясь от нее ответа, поворачивается к Сашке, названному в честь деда, и Арише. — А вы?

— Не-е, папочка.

— Мне даже жарко, пап, — красуется перед отцом сын.

— Красавчики! Тогда погнали.

Отвоевать ладонь себе обратно получается не сразу, но Диля не сдается. В конце концов, она прошла шесть лет учебы в меде, два года ординатуры, аккредитацию, беременность и тринадцать лет отношений с самым невозможным мужчиной на свете, с которым подумывала развестись в наступающем году, так что упрямства с упорством ей тоже не занимать.

Благо, выехав за город, Гриша выбирает безопасность вождения, а не доведение ее до белого каления, и Диля сразу отворачивается от него к окну.

К этому моменту двойняшки, по своему обыкновению, на зависть другим родителям беспокойных в путешествиях чад, засыпают и необходимость делать вид, словно ничего не произошло, и у них все по-прежнему, ненадолго отпадает. К тому же пейзажи снаружи достойны восхищения. Настоящая русская зима, яркое слепящее солнце, лес одетый, как счастливая невеста, в белое. Таких красот на Бали или в Тайланде, куда ломилась большая часть их знакомых с друзьями на праздничные выходные, не найти и тем более не заменить, кто бы что ни говорил.

Это время года, в целом, было ее любимым. Оно ассоциировалось у нее с семьей, праздниками, счастьем. Сын с дочкой родились в последних числах января, у мамы с папой в феврале годовщина свадьбы, а в первых числах декабря тринадцать лет назад ей повстречался человек, в которого Дилара влюбилась без памяти, ради которого пошла против родительской воли и которому подарила всю себя, не прося ничего взамен, став ему преданной женой и верным тылом.

— Жизнь моя, а помнишь… — начинает вкрадчиво муж, прекрасно зная ход ее мыслей в этот момент.

— Нет, — отрезает, не дав договорить.

За окном пролетает остановка рядом с небольшим населенным пунктом, очень похожая на ту, у которой они встретились в недавние и одновременно такие далекие десятые.

— Диль, я тебя прошу, давай без этого, а? Я же к тебе со всей душой!

У нее вырывается истерический смешок.

— Какая честь! Я польщена!

— Не дерзи.

— А ты мне не изменяй, Гриш, и я тогда дерзить не буду.