Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых

Глава 33. Гриша

— Герасим-будь-ты-не-ладен, не буди во мне зверя! Харэ уже из себя мученика строить! Тоже мне, нашелся, бедный. Как жену, три месяца назад родившую, третировать так это он сразу, а как ответить нормально за поведение свое, так одни вздохи только и слышу. Еще и на Дилю мою наехал, в край уже, щенок, оборзел!

— А кто ее просил лезть?! — вскидывается, не в силах удержать за своей нарочитой безразличностью настоящие эмоции.

— Ах, кто просил?! — не может не принять близко к сердцу и взрывается пуще прежнего. — Что-то ты об этом не интересовался, когда она между своими парами домой бегала, чтобы жрачку приготовить, когда маму в больничку положили, лишь бы только ты, придя со школы, не сидел голодом, когда ночами напролет помогала тебе к ЕГЭ по английскому готовиться, а потом шла невыспавшаяся в универ, когда, блядь, меня держала, чтобы я тебе башку за Муркин залет и те слова твои ебучие про нее не проломил. Или это другое, скажешь?! Ну, конечно, когда удобно, что с него пылинки сдувает, так его величество на все согласен, а когда что-то не нравится, то сразу — не лезьте, сам разберусь. Не, нормально ты, малой, устроился, нормально. Красавчик просто!

Гера сжимает челюсть, играя желваками. Выбуривает на него своими светло-карими, посылая по всем известному маршруту. Но молчит, потому что, как бы не трясло и не хотелось, а сказать нечего. Потому что все перечисленное правда. Потому что к нему в комплекте с безденежьем, лихим характером и одними надеждами на светлое будущее вместо реальных перспектив шли трое разновозрастных трудных пацанов и нуждающаяся в заботе и помощи мать, хорошо сдавшая после смерти отца и впахивания на заводе, которых Диля полюбила, приняла как родных и ни разу за всю их совместную жизнь им слова против не сказала. Заботилась, последнее отдавала, семьей своей считала, а он… Сучонок неблагодарный!

— Корона не жмет, нет? Задница на трон влезает? Шея на нас, простых смертных, не затекает смотреть? А то ты скажи, Гер, мы тебе массаж во все руки сделаем!

— Не перегибай, окей? Я не….

— Ну, что ты, что ты, видел бы ты себя со стороны, малой, то понял бы, что я еще преуменьшаю.

— И? Это воспитание просто так, чтобы языком на правах старшего помолоть, или от меня что-то еще требуется, кроме как постоять смирно?

— Вот же…! — Гриша одним щелчком выкидывает сигарету и, резко вскинув руку, дергает младшенького за шею к себе. — Герыч, твою дивизию, ты спецом нарываешься или че? — рычит в родное лицо. — Думаешь, я тут ради своего удовольствия что ли надрываюсь? Думаешь, мне в кайф смотреть на твое ебнутое поведение? Думаешь, мне вот оно надо, да, отчитывать тебя, лба? Мозги вруби! Правильно Диля сказала, не хочешь Мурку, не по сердцу она тебе, заставили тебя жениться, окей, хорошо, не люби, но уважать-уважай, понял? Она сына тебе родила! Хотя бы ради него ее цени и как человек себя веди, а не мразота последняя!

Герка прожигает жестким, пронзительным, непримиримым взглядом, отражающим его точно такой же взгляд, и явно столько ему хочет сказать, предъявить, к ответу призвать, но они оба понимают, что слова словами, а уже все случилось. И Димка, и обручалка на пальце, и Мурка в качестве жены. А после драки, как известно, кулаками не машут и правого с виноватым не ищут.

— На меня обиду затаил? Я понимаю и принимаю. Считаешь мир несправедливым? А справедливости, вообще, не существует, прикинь? Хотел бы время вспять повернуть и переиграть все? Поверь мне, малой, здесь я тем более понимаю тебя как никто, — выдавливает из себя с сожалением и горечью, которой внутри столько, что она уже отравой стала. — Но, как бы хуево не было, сделанного не изменить и винить в этом только себя следует, а не других, в особенности тех, кто тебя любит и ответить не может.

Разжимает пальцы, отпуская брата, и отступает назад. Потревоженный вулкан в груди отчаянно бурлит, разгоняя раскаленную кровь по всему телу, и уже мороз не мороз, и ветер не ветер. Наверное, останься он сейчас в одном исподнем и то сибирской стужи не почувствовал бы.

Блядство какое, надо же.… Тошно пиздец.

Загребает пятерней белый, кристально-чистый снег и прикладывает к лицу, охлаждая пыл. Кожу тут же обжигает холодом и дыхание сбивается. Взгляд проясняется, избавляясь от красной пленки. Сердце, разногавшееся на эмоциях, похлеще скоростного болида на гонках, замедляется, успокаиваясь, но тут же тревожно сжимается, когда Гера, наблюдающий за ним со стороны, не расшаркиваясь, в лоб спрашивает:

— Что случилось?