Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых

Глава 52. Диля

— Разбудил тебя? — нарушает он их комфортную тишину хриплым шепотом, что очень органично вплетается в освещенную ночником обоюдную задумчивость. Диля качает головой.

— Как себя чувствуешь?

— Лучше. Спасибо, что позаботилась.

— А могла не? — поддевает Диля беззлобно, на что Гриша хмыкает и разводит руками с тяжелым вздохом человека, который сдался на милость победителю, который себя таковым отнюдь не ощущал.

— Не знаю, жизнь моя, ничего уже не знаю…. Ты скажи?

На несколько секунд вновь повисает многозначительная тишина, Диля смотрит в усталые, измученные болезнью и виной глаза, и задает свой главный вопрос:

— Почему?

Гриша, прекрасно поняв, что имеется в виду, коротко усмехается и, покусав нижнюю губу, вновь тяжело вздыхает.

— Думаю, причина настолько тупая и банальная, что тебе станет смешно.

— Ну, ты за прошедший месяц ничего умного и оригинального не сказал, и как видишь, я серьезна, — отзывается Диля иронично, драмой и истерикой она сыта по горло, хотелось бы вразумительного диалога. Гриша, оценив шутку, смеется.

— Знаешь, ты всегда была той женщиной, что спускала меня с небес на Землю.

— Так тебе не хватало восхищения?

— Наоборот — его стало так много вокруг, особенно, в последнее время, что я начал отъезжать от реальности. Все пели мне дифирамбы, лизали зад при каждом удобном случае, лебезили и готовы были на все, что угодно, лишь бы быть рядом, и я….

Кобелев вновь горько ухмыляется и отводит взгляд.

— Я всегда думал, что меня не понесет, как всех этих бедолаг, дорвавшихся до больших денег, что я морально сильнее, на порядок адекватнее, порядочнее, и знаю всему цену. Но оказывается, дойдя до уровня, когда можешь себе позволить на цены не смотреть, в какой-то момент забываешь, что и сколько стоит.

Он морщится, а Диля сглатывает острый ком, вдруг осознавая, что действительно за последний год замашки Кобелева сильно изменились, риторика стала резче, безапелляционней, поведение развязней, Гриша стал нетерпим ко всему, что шло вразрез его желаниям и пониманию вещей. До серьезных скандалов между ними не доходило лишь по той причине, что Диля была слишком погружена в дела расширения сети клиник и, собственно, поэтому многого не замечала. Так, видимо, и упустила первые звоночки.

— Дело вовсе не в том, что ты меня в чем-то не устраивала или наш брак или… по каким там причинам еще шляются? — продолжает Гриша свою исповедь. — Просто, я… забылся, заигрался во вседозволенность, пропитался этим дерьмом, где всякое блядство и непотребство настолько нормализованы и легализованы, что даже не подлежат обсуждению. И это не оправдание, я просто рассказываю, как есть. Весь этот месяц я много думал о нас, о том, как так получилось и вообще, как изменилась наша жизнь, да и мы с тобой, и знаешь… Все, как будто, пошло куда-то не туда. Каждый из нас настолько зациклился на своей работе, на себе и своей жизни, что карьера стала самоцелью. Не знаю, как ты, а я будто потерялся. Все время деньги, схемы, сделки, махинации, откаты, деньги, схемы, сделки, махинации, откаты и так по кругу. Я перестал чувствовать себя человеком. Исключительно хищником, которого все боятся и которому, чтобы не заскучать, надо постоянно чего-то достигать. И мне, конечно же, нравилось это постоянное ощущение победы и власти, оно очень пьянит, в какой-то момент кажется, что ты можешь гнуть под себя весь мир, как тебе хочется. В конце концов, а че такова? Могу себе позволить. Кто мне запретит?

Он кривит губы в ироничной улыбке и качает головой, Диля же неопределенно хмыкает. Пусть ей неприятно осознавать, что причина действительно банальна, но она понимает, о чем Гриша говорит и, наверное, даже признает — их действительно обоих развело в последнее время по разным сторонам, каждый сконцентрировался на своих победах, своем “я”, а семья…. А что ей будет? Ждала раньше, подождет и сейчас. Вот только раньше было ради светлого будущее. Теперь же “светлое будущее” наступило, а просвета так и не случилось, все сузилось исключительно до амбиций каждого.

Работа ради работы, как правильно заметил Гриша, а в остатке из точек соприкосновения — быт, обязанности, секс на скорую руку скорее для здоровья, чем из чувств и бесконечная усталость, после которой быть вовлеченным в дела друг друга просто не получается.

— Мне не хватало твоей мудрости, выдержанности, трезвого взгляда, — вторя ее мыслям, берет Гриша ее руку в свою. — Это не обвинение или намек на что-то. Нет. Я проебался по полной программе, и виноват. Но я хочу, чтобы ты знала, я никогда не сравнивал, не искал лучше и вообще не думал о других женщинах. Это дерьмо не про тебя, а про то, что я — долбаеб, не справившийся с собственный успехом. Будь я на твоем месте, наверное, послал бы его. Но ведь ты не я. Ты — гораздо умнее, а я — хоть и идиот, но идиот, который умеет учиться на своих ошибках. Поэтому прошу тебя, дай ему шанс, дай нам с тобой шанс вспомнить, зачем мы все это наживали и столько работали. Дай нам шанс на жизнь, о которой мы с тобой мечтали.

Могла ли Диля ему отказать? Конечно. Но сейчас она не отказывала в первую очередь себе в той вере, что еще теплилась в ней, глядя в эти открытые, лишенные привычной самоуверенности глаза, будто ничейного, уличного пса, который молит тебя забрать его к себе домой.

— Хорошо, давай попробуем, — выдыхает она едва слышно и сжимает горячую ладонь, глядя, как потухший взгляд загорается счастливым блеском, а вместе с ним что-то такое обнадеживающее зарождается в ее собственной душе. Еще совсем крошечное, хрупкое, которому придется пробиваться через асфальтированные пласты недоверия, вскипающей по временам обиды, злости и физического отторжения, но под неустанной заботой столь решительного, упрямого, а главное — любящего человека, как Кобелев, вполне имеющее шансы окрепнуть и вновь расцвести на обломках былого.