Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых

Глава 41. Гриша

Грудь горит. Руки ходуном ходят. Глаза слезятся.

И не вздохнуть, не выдохнуть.

Даже представить себе, визуализируя самый худший сценарий, который сейчас разыгрался, не мог, что будет настолько хуево. А Дилины слова, что въелись в него ртутью, все звучат на подкорке.

Это конец. Это конец. Это конец.

И, да, Игорь прав, даже если бы его шмары Ленки не было в том клубе или была, но не стала сливать жене, то особо ничего бы не изменилось. Была же та шлюха с его членом во рту? Была. Хоть де-юре, хоть де-факто ситуация от этого не меняется. Измена остается изменой. Он предателем. И точка.

Не запятая и даже не многоточие, а точка, жирная.

— Гриха, — Игорь присаживается на корточки рядом с ним, обхватывает ладонью за затылок, останавливая, и прижимается к его лбу своим. — Все хорошо будет. Решим. Переиграем в нашу пользу.

Когда речь заходит о близких, он не церемонится. С моралью и этикой не спорит. Просто игнорирует и прет напролом, лишь бы только проблему разрулить. И сейчас не исключение. Щурится задумчиво, подключая свой встроенный в голову, кажется, еще с детства компьютер, и перебирает про себя варианты, параллельно утешающе похлопывая Гришу по загривку.

— Как ты этот пиздец переиграешь? — Гера повторяет его позу, но с другой стороны. — У тебя машина времени есть? Или скажешь, что это не он кого-то там оприходовал, а его? Руки заломили и как давай им обездвиженным пользоваться, так что ли?

— Ой, малой, не нагнетай! — Свят садится напротив и, зачерпнув снег, мечется, не зная куда приложить, между его кровоточащей губой и сбитым в хлам о Рымбаева костяшками, в итоге остановившись на первом. — Гарик хоть что-то предлагает.

— Че он предлагает? Конкретика где?

— В пизде! Ты че прицепился-то? Весь день как с цепи сорвался! Что, сегодня не нашлась невинная жертва на утопление и теперь ломает?

— Я сейчас тебя утоплю!

— Заткнулись, — не повышая тона, осаждает младших Игорь. — Оба.

Братья послушно затыкаются и сидят рядом с Гришей по кругу, защищая от ветра и подставляясь под его напор сами. Он же ни слова из их перепалки разобрать не может. Ни слога. Ни буквы.

В голове пустота, от которой завыть, как волчаре дикому, на луну тянет, и все это ебучее:

Это конец. Это конец. Это конец. Это ко…

Ты же несерьезно, жизнь моя? Ты же просто на эмоциях, да? Ты же… Ты же не решила все за двоих, даже не выслушав толком?

….нец. Это конец. Это конец.

Гриша закрывает лицо и орет в них ревом подстреленного медведя. Голос срывает. Но не помогает. Не помогает, сука! Легче не становится.

— Встаем, — командует Игорь на правах единственного адекватного на данный момент старшего. — Холодрыга лютая. Еще надо раны Гришкины обработать да и остальных проверить.

Наверное, не подними они его, то он сам бы он встать не смог и так бы и просидел на снегу до посинения в прямом смысле. Но братья держат крепко, упасть больше не позволяют и тащат его в дом, где при одном взгляде на происходящее хочется все-таки вернуться на то место, где сидел, и там и остаться в надежде, что хотя бы так родным не будет из-за него настолько плохо и больно.

Диля уже не плачет, просто сидит на стуле гранитной статуей, укутанной в целых два теплых пледа, закрыв глаза. С одной стороны ее обнимает Ася, напротив на корточках, положив подбородок ей на колени, Маргоша, сзади обеими руками за плечи Мурка, а с другого бока мама. Не ее, его. Плачет, гладит ее по белым ладоням и что-то тихо-тихо говорит. Алия же мечется вокруг них, как стервятник, продолжая проклинать и оскорблять весь их Кобелевский род, не останавливаясь даже для вдоха. Карим сидит рядом, уткнувшись в сложенные в замок, подрагивающие руки, и также крепко зажмурившись.

Едва дойдя до двери с поддержкой младших, но, увидев жену, неосознанно и вполне уверенно шагает по направлению к ней.

Что хочет сделать? Что сказать? На колени рухнуть? Волосы на голове вырвать? А это поможет? Спасет их? Или так, только воздух сотрясет да еще сильнее ее отца разозлит?

— А, ну, стоять, — перерезает ему путь Муркина мама, не дав и двух шагов сделать.

— Теть Наташ…

Объяснять сил нет, ему просто нужно к ней. К жене. К своей Диларе. Поймите вы уже!

— Я все понимаю, дорогой, понимаю, но ты себя видел, вообще? Весь трясешься, в крови. Хорошо, что детей соседи позвали на прогулку с их псом, иначе при виде тебя они бы еще всю жизнь потом заикались. И без того перепугались, бедные. Леночка вместе ними ушла, она почти не пила, так что не переживай, малые под присмотром.

Он кивает. Да, хорошо. Это правильно, что не видят. Ему еще потом, лет через десять перед ними за все сотворенное ответ держать. В глаза как-то смотреть…

— Пойдем, — Наталья Ивановна тянет его за собой, подальше от стола и остальных. — Пойдем, говорю! Мальчики, помогите, надо же ему раны обработать. Зятек, аптечка на столе на кухне, тащи все сюда. Светик, переодеться ему принеси что-то и одеяло захвати, накроем, чтобы согреть, а то обморожение еще будет, не дай Бог. Игорек, в гостиную его. Живо. Цыгель-цыгель!

Младшие исполняют ее приказ беспрекословно. Гера притаскивает аптечку. Свят сменную футболку, но забыв об одеяле, стучит себе сокрушенно по лбу, и бежит за курткой, потому за ней ближе, чем обратно на второй этаж. Игорь усаживает его на диван в гостиной и замирает в двух шагах, наблюдая за манипуляциями тещи брата. Морщится, когда она обрабатывает Гришины раны, ведь это даже вот так, на расстоянии больно ощущается, но он сам этого не чувствует. Ни боли, ни жжения, ни холода. Внутри, да, больно, а снаружи, так, хуйня. Он лишь изворачивается, но не от того, чтобы неприятных ощущений избежать, а чтобы Дилю смочь увидеть. Проверить как она. Алию заткнуть, в конце концов, чтобы перестала чесать языком и болью родной дочери упиваться.

— Пойду я, выпью, — вдруг выдает почти непьющий Светка. — На трезвую это все… — машет рукой вокруг себя. — Не вывожу. Кому-то еще принести?

— Мне, — кивают синхронно Игорь с Герой.

— Гринь? Тебе, может, тоже, а? Обезбола ради?

Он отрицательно качает головой и хрипит:

— Алие передай, чтобы рот закрыла, или я не посмотрю на то, что она Дилина мать. Жене и без нее плохо.

— Эм, я, пожалуй, перефразирую, чтобы не усугублять. Она же бешеная. В горло еще вцепится.

Что он там в итоге говорит, никому не слышно, но теща все-таки затыкается, и младший возвращается вполне довольным собой с бутылкой водки наперевес.

— А рюмки? — морщится брезгливо Герка.

— А что, нами, братьями родными брезгуешь что ли? Так пей, принцесса!

— Да ты задрал, Светлый!

— Это ты задрал! Все ему неладно! Гарик, хера ли ты его так разбаловал?

— Я?!

— Гриня невменозе, мне больше предъявлять некому.

Они, как дети малые, пускаются в очередные разборки, пытаясь привычным способом сбросить нервяк, и по очереди из горла и без закуски, как заправские алкаши, отчаянно морщась, прикладываются к бутылке.

— Не буду спрашивать как это произошло, Гришань, — под их срач тихо проговаривает Наталья Ивановна, пытаясь остановить кровь в ране на губе. — Сама знаю, как это бывает. Мне изменяли, сама изменяла… Что с той, что с другой стороны — полная лажа, если ты, конечно, не конченый мудила, которому на всех плевать и которому в кайф родным делать больно, а ты у нас не такой. Не подарок, конечно, но точно не гондон. Я просто… — вздыхает и смотрит ему в глаза. — Хочу, чтобы ты знал, что все, что там на стороне, оно Дили не стоит. Семьи твоей. Их любви. Поверь мне, как бы не тянуло… Не стоит. Тебе так повезло свое найти, а свое же бесценно.

— Я… Знаю. Знаю. Теперь точно.

— Это хорошо.

— Теть Наташ, а как… — сглатывает и смотрит на нее с надеждой. — Как мне ее вернуть, а? Как прощение заслужить?

— А я почем знаю? Будь я на Дилечкином месте, то послала бы тебя сразу, а она другая. Вон, даже позволила тебе еще это шоу для нас устроить, чтобы никому праздник не портить. Так что…. Не знаю, правда. Все ведь в ваших руках. Придумаете что-нибудь. Если суждено, все хорошо будет, а если нет, то… — разводит руками. — Уже ничего не поделаешь. Только остается смириться и отпустить.

— Нет. Не отпущу. Ни за что.

— Ой, ишь ты, разошелся! Ну-ну, успокаивай себя. В любом случае Диле решать, Гриш. Не тебе, как бы не хотелось обратного, сечешь?

— Она будет моей женой до конца моих дней, сколько бы их там не осталось, — давит упрямо.

— Не каркай, дурак! — Наталья Ивановна легонько шлепает его по плечу. — Беду накличешь еще! Тьфу-тьфу-тьфу…. Парни! — оборачивается к братьям. — А ну по лбам своим дубовым постучали!

Младшие, не спрашивая зачем и для чего, дружно делают то, что им сказали, вызывая у нее смех.

— Нет, ну, все же вы Кобелевы… Кобелевы!