Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых

Глава 43. Гриша

Айдар с каждой секундой все тяжелее и неуправляемее. Он бьется в его руках, захлебываясь, и стоит им оказаться над водой надсадно кашляет, выплевывая то, что успел наглотаться.

— Если… Если ты… Еблан… — стуча зубами, выдавливает с трудом Кобелев. — Не перестанешь мне мешать… Я оставлю тебя здесь… Понял?

И на остатках сил, на характере своем диком, упрямстве догребает до корки льда, самой ближайшей к берегу, надеясь на наличие у Малосольного хоть каких-то мозгов, чтобы тот его услышал и вел себя смирно, на свою удачу, на веру жены в него.

С облегчением выдыхает, когда цепляет ногами дно, и стараясь не терять скорость, прет вперед.

— Не… Не броса…. Не ост… — блеет синюшними губами Рымбаев, когда он, зацепившись за длинную, найденную где-то братьями палку, с помощью них же, готовых броситься за ним под лед, выползает из проруби, а Рымбаев так и остается в воде, не в силах подняться самостоятельно.

— З-з-з-зат-т-ткн-н-нись-сь, — приказывает Гриша и за шиворот с рыком вытягивает его наверх следом за собой.

Слава всем богам, на этом участке лед выдерживает их обоих, и ползком, не выпуская из своей мертвой хватки спасенного гондона, которого бы сам с удовольствием оставил там, откуда вытащил, добирается до берега, где их уже ждут.

Криков не слышит. Боли из-за переохлаждения уже не чувствует, но руки и ноги все равно сковывает, замедляя движения. Сердце тарабанит так, будто хочет от своего свихнувшегося хозяина сбежать и больше никогда не возвращаться. И он его прекрасно понимает. Сам, если бы мог, по съебам дал, но в том-то и дело, что не может.

Лишь разжимает закоченевшую ладонь на одежде Рымбаева и под все тот же ор и заливистый лай Муму, вернувшегося на берег самостоятельно и даже лапы не замочившего, распластывается на снегу, промокнувший, продрогнувший, совершивший невозможное ради своей ненаглядной, ну и чисто потому, что хоть он и мудак, но мудак человечный и к Малосольному по-своему привык.

— Вы оба на все голову ебанувшиеся! — истерично надрывается кто-то, наверное, из администрации базы отдыха. — Меня посадят из-за вас!

Тянет рассмеяться, но воздух обжигает горло. Дерет легкие. Застывает на мокрой коже и одежде инеем. И вместо смеха выходит какое-то полуживое карканье.

Тело сотрясает крупная дрожь, которую он не может контролировать. Перед глазами плывет. И, кажется, что вот-вот отъедет за реальностью следом, но пощечина обжигающе горячей по сравнению с его температурой тела ладони перехватывает его на полпути.

— Не смей отключаться! — приказывает жена, склонившись над ним, и то ли для закрепления результата, то ли просто потому что хочет и имеет такую возможность, кто знает, чему там в ее меде столько лет учили, отвешивает еще одну.

Бледная, осунувшаяся, за одну ночь похоже скинувшая половину своего и так небольшого веса. Одни глазища остались. Заплаканные. Больные.

Как же Гриша эти глаза любил, кто бы только знал. На все был готов… Хотя тут он уже повторялся, да. Но что поделать, если это чистая правда?

— Ты слышишь меня? Гриша! Слышишь? Ответь!

— С-сл-л.… — послушно мычит, но выходит что-то нечленораздельное.

Их окружает кто-то еще. Слышатся голоса братьев, забывших с перепуга нормальную речь и общающихся исключительно трехэтажным. Его вздергивают с земли, поднимая на ноги, кутают во что-то, тянут, но ноги не идут, подгибаются обессиленно и он снова бухается на снег на колени.

— Пожалуйста, потерпи, — просит Дилара, находясь где-то поблизости, но не в его поле зрения, и в ее словах звучат новые слезы.

Нельзя до них доводить. Никак нельзя. И так все глаза выплакала.

— Гришенька, чуть-чуть осталось. Скоро станет легче.

Кивает. Точнее просто роняет голову вниз, не в силах поднять ее снова, и просто надеется, что жена его поймет.

Хорошо, жизнь моя. Для тебя что угодно, помнишь?

— Заносите его. Раздевайте! Быстро! — командует жена братьям, затаскивающим его в дом. — Наталья Ивановна, ванна. Негорячая. Не больше восемнадцати градусов! У вас же есть термометр, да?

— Есть-есть, Димкин. Сейчас все будет.

— Девочки, успокойте маму Свету. Папа, сладкий чай или воду с сахаром и солью. Тоже не горячие! Мама… Мама… Мама, да закрой ты уже рот! Не хочешь помогать, тогда уйди и не мешайся! А ты… — поворачивается к нему, сгруженному неподвижным, обессиленным кулем на первый попавшийся стул, которого младшие усиленно пытаются вытряхнуть из одежды. — Ты мне ответишь. За все.

Ее глаза обещают пытку. Проклинают. А он, любуясь ею, готов что угодно вытерпеть.

Если тебе так станет легче, жизнь моя…

Обязательно!

Без бэ, так сказать.

Отвечу. Как дышать только вспомню и отвечу.