Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых

Глава 25. Диля

— Диль…. — в который уже раз поморщившись, тяжко вздыхает Кобелев. — Что ты хочешь от меня услышать? Ну, нажрался я — вот и нес всякую херню!

— Что у пьяного на языке, Гриша, то у трезвого в голове, — отрезает Дилара, вызверившись на это “ну”. Как у него все просто. — Отойди от меня.

Само собой, Кобелев не сдвигается ни на миллиметр. Давит, прожигая горящим взглядом и нависая своей мощной, внушительной фигурой, пришпиливает Дилю к двери, будто бабочку к бархату.

— Ты слышишь меня?! Отойди! — не выдержав, психует она, толкая его в грудь, чувствуя удушье от этой навязанной близости и воспоминаний о той проклятой ночи.

Кобелев реагирует матной тирадой вполголоса. Хоть записывай, ей-богу! Она сама в своем лексиконе нецензурную брань не использует, но кто ей мешает составить сборник и потом продать всем тем женщинам, которые пускают на него слюни? Тираж ни одной сотней разойдется, наверняка. Они ведь, как в той песне, готовы песок целовать, по которому он ходил, а если вспомнить ту рыжую, то не только песок…

Дилара зажмуривается и встряхивает головой в надежде избавиться от преследовавшей уже месяц круглыми сутками картинки, вот только легче похоже от самой головы избавиться, чем от порнушки с мужем в главной роли.

К счастью, Кобелев понимая, что еще секунда, и у нее сорвет все планки, отходит.

Вырвавшись из кокона сильных рук и крепкого тела, становится даже легче дышать, но ненадолго. Следующая фраза вышибает остатки спокойствия.

— И что теперь? Разведемся из-за гребанной пословицы?

Что, простите? Диля смотрит на Кобелева во все глаза и от столь наглющей непрошибаемости не может ни звука из себя выдавить. Разве что только ошарашенный хохот.

Впрочем, чему она удивляется?! Сама ведь про него все сказала, другой вопрос, что до последнего не хотела верить, но Гришенька упорно доказывает тщетность сей затеи.

— Знаешь, лучше бы ты молчал, хоть на человека был бы похож, — выплевывает Диля с отвращением. — Никогда бы не подумала, что полностью оправдаешь свою фамилию.

— Да господи — боже — блядь, я эту девку даже не трахал! — взрывается Кобелев, а Дилю всю передергивает от мерзости.

— Ах, ну какой ты молодец. Спасибо тебе большое! — дрожа от бешенства и желания врезать по наглой, лощенной морде, язвит она. — Удивительно, как сдержался только на глазах жены? Поразительно просто.

— Диль, давай без вот этой хуе…

— Замолчи! — чуть ли не рычит Диля по слогам и сверля его взглядом, пытается понять. — Ты серьезно или прикидываешься? Хотя, знаешь, лучше не отвечай. Не хочу разочароваться еще больше. Просто держись от меня подальше эти дни, а потом катись на все четыре стороны. Разведемся и…

— Тебя несет! — обрывает Кобелев с таким видом, будто говорит с психбольной.

— Несет? — срывается Диля в гомерический хохот. — Нет, Гришенька, пока меня не несет. А вот, когда решу отплатить тебе той же монетой, тогда возможно…

— Херню не мели!

— А что такое? — продолжает она ехидно смеяться, глядя в напряженное лицо. Сейчас Диля даже не блефует. Ей отчаянно хочется, чтобы у него тоже болело, жгло и гноилось внутри. Чтобы он так же на стены лез от безысходности и не знал, что с этим делать, как не знает теперь она, готовая даже попробовать отомстить, если от этого станет вдруг легче.

— Не придуривайся, жизнь моя, — тянет он снисходительно. — Мы оба знаем, что ты никогда не сможешь…

— А давай проверим, Гриш, — обрывая его на полуслове, дерзко бросает Диля, отчего у Кобелева взлетает бровь.

— Ну, попробуй и увидишь, что будет, — вкрадчиво цедит он, делая к ней шаг. Но Диля не пасует, только губы растягивает в вызывающей улыбке. В крови плещется злость пополам с адреналином, и обида, наконец, находит выход. Дергать тигра за усы — вполне себе он.

— И что ты сделаешь? — опьянев от собственной дерзости, входит Диля во вкус. — Окажешь мне услугу и разведешься со мной или что?

Кобелев сатанеет прямо на глазах, а Диля чувствует такое небывалое удовлетворение на грани эйфории.

Оказывается, жалить в ответ очень приятно. Будто тонну обломков, осыпавшихся на голову, скидываешь.

А что будет, если все-таки получить сатисфакцию? — проскакивает шальная мысль на волне зловредного веселья.

Что ни говори, а видеть, как Кобелеву перестает, наконец, быть скучно — это прямо то, что доктор прописал. Хочется наматывать эти нервы— канаты на пальчик и дергать в разные стороны, чтобы вспоминал свою предсказуемую, покорную, верную Дилю и жалел, жалел, жалел до конца своих дней.

Словно в ответ на ее мысли, как только Кобелев собирается что-то сказать, в комнату врываются близнецы и объявляют радостным криком:

— Мама, там дядя Айдар приехал!

Сказать, что это сюрприз — не сказать ничего. Айдар вообще-то не собирался приезжать в ближайшее время в Россию. Диля надеялась, что ничего не случилось, но честно признаться, была как никогда рада его появлению.

— Да? Отлично, — тянет она с довольной улыбкой и, переведя взгляд на взбеленившегося Кобелева, бросает детям. — Пойдемте встречать.

Она хлопает в ладоши и подгоняет близнецов к выходу, но не успевает сама подойти к двери, как Кобелев хватает ее за предплечье и дергает на себя.

— Ты его сюда позвала? — рычит он едва слышно, глядя на нее сквозь дикий, хищный прищур.

У Дили по коже пробегает мороз, но вместе с тем в груди разливается сладко-пьянящее удовлетворение.

— Нет, Гульнара, наверное, подсуетилась и очень вовремя, — парирует она с издевательской ухмылкой. И будто этого мало, подавшись вперед, выдыхает прямо в лицо звереющему Кобелеву. — Наблюдай, Гришенька.