Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых

Глава 27. Гриша

— Ой, а что это тут у вас за движ? — раздается любопытное со второго этажа. — К нам еще гости приехали?

Все поднимают голову вверх, замечая наклонившуюся за перила Маргошу. И только Диля с Гришей не отрывают друг от друга глаз, говоря ими больше, чем за все то время с того гребаного дня, когда все пошло по пизде.

— Да, мой друг Айдар приехал из Дубая. Ты же помнишь его? — обращается она к невестке, не прерывая их зрительный контакт. — Он останется праздновать с нами, — и персонально для него, Гриши, многозначительно и с обещанием. — Будет весело.

Кобелев ухмыляется еще шире, мол, да-да, конечно, как без этого, похуй-пляшем.

Губы от долгожданного прикосновения к ее нежной коже жжет и невысимо тянет продолжить начатое, но уже на совершенно другом градусе, как раньше, когда оторваться друг от друга не могли, голоса срывали, с башнями своими прощались. И приходится вывозить это влечение с соблазном, держать себя, как зверюгу какую-то, на поводке контроля чисто на моральных, приходится тащиться вместе со всеми в столовую, к столу и кормить-поить-развлекать гостя разговорами, раз уж приперся, не сотрешь.

— …ничего не случилось, все хорошо, — давит лыбу он на новый поток вопросов о своем неожиданном визите. — Просто…. — мнется, неуверенно копаясь вилкой в мамином фирменном оливье. — У меня неожиданно изменились планы и, подумав, я решил приехать.

Сидя между ним и Дилей, старательно ее от него закрывая, Кобелев морщится и, таки не сдержавшись, закатывает глаза.

Не, он, конечно, уже давно успел смириться, что Рымбаев, как говорится, не в пизду, не в Красную армию, не в закусь, не в салат, но его вечная манера постоянно тянуть кота за неподходящее для этого места, меньше раздражать не стала. Слишком они разные все-таки. Когда он, Гриша, уже сто раз все решил, сделал и пошел дальше, этот очкарик только чухнулся, что ему делать надо. Правда, по словам жены, спецом был стоящим и лица с сиськами да жопами бабам делал ювелирно, аж очередь выстраивалась. До Дили, которая априори была лучшая во всем, и никто Кобелева в обратном никогда не переубедит, ему, конечно, как через весь Тихий океан баттерфляем, но хотя бы и на том хлеб.

— Заехал сначала к родителям, а там же Арман с Гульнарой, вот она и отправила меня к вам. Кстати… — поворачивается к тестю с тещей. — Гуля попросила вам передать, что они чуть позже к вам в гости заедут, числа четвертого или пятого.

— Да, мы в курсе, Гульнарочка предупреждала, — кивает Алия и подставляет ему ближе тарелку с бутербродами с икрой. — Ты ешь, дорогой, ешь. С дороги же, голодный.

Королевишна Марго, сидящая напротив, недоуменно приподнимает точеную бровь и переводит взгляд с нее на Гришу, спрашивая им “это че щас было, ты понял?”. Он же, подперев подбородок ладонью, молча потирает рот, моля постараться продержать его как можно дольше закрытым и, как бы говоря невестке, мол, лучше не спрашивай, малая, это просто пиздец.

“Дорогой” — пиздец. Алия — пиздец. “Гульнарочка” — пиздец.

Своячница так, вообще, все рекорды по суковатости своей побила. Все никак смириться с Дилиным успехом и счастьем вопреки, стервоза, не может и без конца сует свой нос куда не надо. Завистливая, гнилая, подлая, короче, любимая дочь Тагаевой Алии Омаровны и этим все сказано. С такой сестрицей младшей и врага иметь не надо, честное слово.

Маргошка, поняв его с полувзгляда, тянется к нему своим бокалом с аперолем и они чокаются. Молча. Их лица с субтитрами и так все всем предельно ясно расскажут.

Продолжающий сжигать его заживо взгляд жены с правой стороны прямое тому подтверждение.

— Что, жизнь моя? — улыбается и, поставив бокал со своей излюбленной виски-колой, льнет к ней верным до безобразия псом. — Хочешь, может, чего-нибудь? Салат, бутерброды, сок?

Она, тяжело вздохнув, отрицательно качает головой и подается вперед, чтобы спросить у Рымбаева что-то еще, но Гриша копирует ее движения, не давая возможности на того взглянуть, и продолжает гнуть свое:

— Теть Наташин холодец будешь? А фрукты? Чай? Подожди, я сейчас сделаю, пять сек.

Вскакивает на ноги и, направившись к открытой кухне, принимается деловито стучать ящиками в поисках нужных ингредиентов.

Все, забыв про Айдара, переключают внимание на них и смотрят так, будто их инопланетяне подменили. Одна теща только — с подозрением и недоверием, и это слегка щекочет нервы, потому что, если она узнает правду, дерьма не оберешься. И Диле, наверняка, перепадет, как тогда, когда о их отношениях только узнала. Сколько же та тогда ей наговорила… Гриша все слова до единого до сих пор помнил.

— Гришань, тебя, что, каблук Дилечкин покусал? — беззлобно принимается хохотать Муркина мама, подпихивая его мать, сидящую рядом с ней, локтем. — Светусь, ты только глянь на старшего своего! Когда-нибудь видела его таким?

— Только в своих снах, — подхватывает шутку она. — Сыночка, ты не заболел? Я, конечно, ничего не имею против, наоборот очень даже за, только вы бы предупреждали, что ролями поменялись, а того глядишь и удар от неожиданности схватит.

К их смеху присоединяется Маргоша и выдает в своей манере:

— Дилечка, молю, поделись с секретом! Что ты сделала, что муженек около тебя на задних лапках скачет?

— Ой, дочь, тебе ли жаловаться? Зятя мне совсем затерроризировала.

— Я?! Да я ангел, мама!

— Я тебя рожала и воспитывала, меня-то хоть можешь не обманывать.

В столовой звучит очередной взрыв хохота, а когда он возвращается к столу со свежезаваренным травяным чаем для жены и, не обращая ни на кого внимание, принимается чистить для нее же мандарины, добродушный стеб их непривычного поведения заходит на новый круг.

И понять удивление родни можно, ведь обычно, действительно, все иначе. Дилара, воспитанная в традиционных для ее народа патриархальных обычаях, всегда в первую очередь думала о ком угодно, но не о себе, заботилась о нем, детях, старших, прислуживала, делала все, чтобы окружить семью уютом, а на таких семейных сборищах едва ли сидела вместе со всеми — постоянно что-то приносила-уносила-подрезала-мыла-наливала. В быту же Грише и вовсе говорить ничего не нужно было, жена угадывала его желания с полувздоха, следила за тем, что и в каких количествах он ест, в каком виде одежду носит и в какой идеальной чистоте и порядке живет. Он, конечно, совсем уж бытовым инвалидом не был и мог при нужде сварганить что-нибудь из еды или погладить себе футболку, но с момента женитьбы делал это от силы раза два-три, а после появления возможности нанять помощников по дому и накупить всякой разной лабуды из техники для поддержания порядка в нем вероятность сделать что-либо в быту самому и вовсе сократилась до нулевой отметки. Жаль только, что около Дилечки своей, вот так, как выразилась Маргошка, на задних лапках, как жена сама всегда вокруг него кружилась, раньше не скакал. Как должное эту ее всеобъемлющую заботу принимал, идиот.

Ну, ничего-ничего, сейчас-то, уже все осознав, на одни и те же грабли больше не наступит. Так что держись все кто может, Григорий Кобелев собирается подарить своей жене столько любви и внимания, что даже подкаблучника Светку переплюнет!

— Тебе не жарко? — оглядывается на окно позади них. — В спину не дует?

— Не дует, — выдавливает с натянутой улыбкой Дилара.

— Сахар в чай?

— Нет.

— Подлить, может, еще?

— Я еще не успела выпить тот, спасибо.

— Тогда… — озадаченно чешет затылок липкими от цитрусовых пальцами, не зная, что еще придумать, и в итоге ляпает что первое приходит на ум. — Может, массаж плеч?

Жена, не успев поднести кружку с чаем ко рту, громко ставит ее обратно на блюдечко и, резко повернувшись к нему с явным намерением послать его как можно дальше со своей заботой, но в последний момент передумывает и, повысив голос, зовет:

— Ариша! Сашуль!

Дети тут же прибегают из гостиной и приклеиваются к ней магнитами.

— Пойдете с папой на каток? — ласково проводит по взъерошенным макушкам ладонью и расцеловывает сына с дочкой в пухлые щечки. — Или на горку? Куда хотите?

— На все хотим, — не будь дураком, соглашается сразу на все Санек. Ну, сразу видно его сын. — И на каток, и на горку, и снеговика еще!

— Да! — с радостью кивает Аринка и поворачивается к нему. — Пап, правда, пойдем?

Глядя в детские глаза со слегка восточным разрезом, как у Дили, светящиеся восторженным предвкушением, он, конечно, не может отказать. Да, вообще, если честно, своим детям он мало в чем отказать способен, вот уж кто точно из него умеет веревки вить, поэтому, незаметно шепнув Маргоше:

— Малосольного оставляю на тебя. Проверь его компетенцию косметолога как следует, договор?

И, дождавшись от нее преисполненного собственным достоинством кивка, уходит со всей ребятней, способной в силу возраста стоять на своих двоих, на улицу.