Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых

Глава 39. Гриша

В щеку. Как детсадовец.

Но Грише похуй.

Даже один неровный вздох в ее сторону — это уже приговор, а он только рад взять на себя роль палача и, в один прыжок оказавшись рядом, отрывает Рымбаева от Дили, вздирая его вверх за шиворот, и с удовольствием прописывает ему, ничего не понимающему, промеж глаз с левой. Легонько, но душевно. Помятуя о том, что левый коронный, а правый похоронный. Ломает ему очки, разбивает нос, следом сразу же одаривая унизительной затрещиной в качестве передышки между куда более серьезными ударами, и бешено рычит в перекошенную от боли и страха, залитую кровью харю:

— Ты труп, Рымбаев! Я тебя прямо тут, сука, урою!

Планку срывает и Гриша бьет еще и еще.

Малосольный изо всех сил пытается ему ответить или хотя бы вырваться, но это и так было невозможно, учитывая разницу в их физической силе и телосложении, а когда у него от лютой ярости, ревности, безудержной дури вместо здравого смысла просто напросто слетает крыша и подавно.

— Такую “судьбу” устрою, что отпевать тебя, уебок, придется! На части разорву! Хлебало твое, которым ты мою… МОЮ ЖЕНУ, гнида, — орет во всю глотку, жестко встряхивая за одежду болезненно стонущего в голос Айдара, который повисает в его руках, как тряпичная кукла. — …целовал, сожрать тебя же заставлю! А лучше, блядь, бродячим собакам скормлю!

— Гриша! — верещит испуганно где-то поблизости жена. — Отпусти его! Отпусти-отпусти-отпусти!

Но он не слышит. Не думает. И силы больше не отмеряет. И задыхается… Зверем ревет что-то, что сам не осознает, движимый лишь одним желанием — уничтожить, в клочья порвать, наказать. Видит перед собой только как это ничтожество радуется их проблемам, как его Дилю обнимает, как губами своими ебучими к ней прикасается, а в мыслях взрывающим перепонки “это конец” ее голосом.

Это конец… Это конец… Это конец….

И он наверняка бы точно для Рымбаева через пару минут настал, не оттащи его, выпрыгнувшие из дома на Дилин крик братья в сторону.

— Гриха, тихо! Тихо! Харэ! — хрипит от натуги Игорь, пытаясь его удержать. — Все! Еще один удар и он ляжет, не встанет больше! Оно тебе надо?!

— Да я его из него фарш сделаю! Мне похуй! Убью тварь!

Выпутывается из их хватки, расталкивая от себя, и снова рывком дергается к Рымбаеву, отчего тот в паническом страхе отбегает назад, запинается о свои же ноги и валится на снег, ошалело смотря на него с четким пониманием, что, да, прав Игорь, не встанет он больше, если Гриша до него дорвется, но в последний момент, буквально в шаге от него, братья успевают своего старшего перехватить и оттащить снова.

— Отпустите! Отпустите, блядь, сказал!

Но младшие свою первую ошибку не повторяют и держат его стальным хватом. Выбежавшие на шум во двор женщины визжат. Диля, спустившись по стеночке на пол, плачет навзрыд, что отдает ему по нервным окончанием нестерпимой болью.

— Да за какие ты мне грехи-то послан, Кобелев?! Что я такого сделала, что Всевышний послал мне тебя? — горько всхлипывает между рыданиями. — Я же просто тебя любила, а ты… Ты….

— А я нет, по-твоему?! — взревев раненным зверем, безуспешно дергается уже к ней, но не с целью причинить боль, а чисто на инстинктах, просто потому что иначе не может. — Нет?! Поэтому решила с этим ссыклом зажиматься втихую? Это твоя ответка, да, Диль?!

— Мы просто говорили и…

На террасу последними выбегают Тагаевы-старшие. Алия, увидев плачевное состояние Рымбаева, с визгом, оскорблениями и проклятиями в Гришину сторону тут же кидается к нему, а тесть наоборот на подмогу братьям-Кобелевым.

— Сына, ты че? — хватает его за щеки, вынуждая посмотреть на себя — бледного и не на шутку встревоженнего. — Тихо, успокойся, слышишь? Детей напугаешь! Дилька уже в истерике вся! А ну возьми себя в руки и…

— Говорили?! Говорили?! — не замечает его усилий он, не отрывая воспаленных глаз от жены. — Да в гробу я видал такие разговоры, блядь!

— А че такова? — возвращает она ему его же слова, с помощью Аси поднимаясь на ноги. — Я же с ним не трахалась! — ломано смеется, захлебываясь от слез. — Это же ничего не значит, если по твоей парадигме жить, Гришенька!

— Диля!

— Ну, что “Диля”? Ну, что?! Тебе можно мне изменять, а мне нет?! Притом что я в отличие от тебя, правда, ничего не неподобающего не сделала. Даже сейчас… После всего… Не могу, представляешь? Не могу ни тебя, ни себя предать! Не могу-у-у…

Диля утыкается невестке в тонкое плечо и снова плачет навзрыд, уже сама не замечая, что в пылу эмоций только что вынесла всю неприглядную правду про него на всеобщий суд.

Время замирает. Лица родни в шоке вытягиваются. Мама, тоже бегущая к нему, чтобы успокоить, останавливается и, покачнувшись, хватается за сердце, неверяще смотря на него. Невестки прижимают ко ртам ладони и неосознанно льнут к Диле, поддерживая. Маргошина мама ахает. Наталья Ивановна тяжело вздыхает.

— Ахуеть, — комментирует младшенький себе под нос.

— Пиздец, — вторит ему Светка, смотря на всех круглыми глазами.

Игорь угрюмо молчит, потому что чем-чем, а супружеской изменой его точно не удивить, только бросает быстрый взгляд на жену и снова поворачивается к нему.

— А я говорила! Говорила, что от этого орыса проклятого ничего хорошего не будет! Говорила, что хлебнешь с ним горя! Но нет же, зачем мать родную слушать?! — довольно верещит теща, смотря на него чуть ли не с победой в глазах. — А я сразу, по одному взгляду на него поняла, что мало того, что босяк без роду, без племени, так еще и блудливый как…

Ее прерывает его мама, которая, продолжая держаться за сердце, со всхлипом, едва слышно спрашивает:

— Сынок, это… Это правда? Ты… Ты… Изменил?

Все переводят на него взгляд в ожидании ответа.

И, если вид рыдающей в голос жены вспарывает нутро ржавым тупым ножичком, то разочарование в материнских глазах и осознание, что теща, которую он всю их с Дилей совместную жизнь воспринимал, как обычную противную, чуть что истерящую тетку, которая не дружит с головой и которую приходилось терпеть, все-таки оказалась права, проходит по открытым ранам вагонами с солью.

— Мам…. — голос ломается.

И нет сил. Не хватает духа признаться вслух, но матери этого и не требуется. Она по его глазам, больным, загнанным, виноватым все понимает.

— О, Боже… — шепчет на выдохе. — Как же ты… Как же ты мог, Гришенька?