Отвергнутая невеста. Целительница на краю империи

Глава 2

Следующие несколько дней я почти не покидала спальни, пестуя своё горе. Утром, когда должна была состояться свадьба, в храме, где планировалась церемония, напевно зазвонили колокола. Наше время и место отдали какой-то счастливой паре.

Я закрыла окно, заложила подушками невидимые щели, но звук всё равно проникал в комнату и стоял в ушах.

Меня почти не тревожили. Несколько раз по очереди Селеста и Амалия приходили и стучали в дверь, предлагая поговорить, но я отмалчивалась.

Не хотелось ни сочувствия, ни жалости. Равно как не хотелось слушать причитания сестёр и сетования тётушки. Хотелось, чтобы меня оставили в покое, позволили зализать раны, дали время смириться.

В одночасье я лишилась жениха и красоты.

— Это закончится, — говорила я себе. — Это закончится.

Но перед глазами проносились глупые, жалкие воспоминания. Кассиан восторгается моими артефактами, Кассиан любуется моими волосами, Кассиан пропускает распущенные пряди сквозь пальцы, Кассиан нашёптывает на ухо слова о любви, Кассиан целует в глаза, сравнивая их со звёздами…

Кассиан, Кассиан, Кассиан…

На четвёртый день я тщательно вымыла волосы, расчесала до блеска и заставила себя одеться во что-то, не похожее на ночную рубашку и халат: широкие тёмные штаны, мягкие и удобные, поверх них плотная юбка, чтобы не вызвать лишних пересудов. Свободная льняная рубашка с закатанными рукавами, кожаный пояс, на который я обычно крепила инструменты, необходимые для работы.

В этом наряде я могла снова быть собой — артефактором, а не отвергнутой, брошенной у алтаря уродиной-невестой.

— Вот и молодец, — встретив меня на первом этаже по пути в столовую, дядя одобрительно кивнул и потрепал по плечу, словно собаку. — Пора прекратить свой траур, никто не умер.

Я скривилась от его «сочувствия». Одобрительный кивок и похлопывание по плечу — словно я дворовая собака, наконец-то переставшая выть по ночам.

Мы прошли в комнату. Стол был уже накрыт, блестели приборы, из корзинки тянуло тёплым хлебом. Но вся эта домашняя идиллия казалась искусственной. Тётя Фелиция смерила меня взглядом, в котором смешались усталость и явное неодобрение.

С удивлением я увидела Лионеля — вот уж кто нечасто присутствовал на семейных завтраках. Он выглядел так же безупречно, как всегда: выглаженный камзол, отстранённый взгляд, едва заметная снисходительная улыбка. Зелёные глаза смотрели внимательно, но холодно.

— Как ты, Лиа?

— В порядке. Благодарю.

Я заняла своё место, но кусок не лез в горло. Ложки звякали о фарфор, сёстры перемигивались, делая вид, что всё идёт как обычно, но воздух в комнате звенел напряжением и ожиданием скорой грозы.

— Дядя, — не выдержав молчания, я заговорила первой. — Я планирую вернуться к работе. Пока не в полную силу… чтобы не затрагивать магический резерв.

Не знаю, чего я ожидала, но точно не переглядываний дяди с тётей и Лионелем.

— Гхм, — он прочистил горло. — Я думаю, тебе стоит ещё отдохнуть, Лиа. Целители запретили тебе напрягаться.

— Я хотела бы вернуться, — пришлось настаивать.

Неужели дядя не понимал? Безделье и бесконечные мысли, которые я гоняла по кругу, воспоминания, которые приходили по ночам, терзали меня и высасывали гораздо больше сил, чем любая работа.

— Пока не время, Лиа… — с непривычной мягкостью вновь отказал дядя.

— Да скажи же ей уже, Джеймс! — не выдержав, тётя Фелиция стукнула по столу ребром ладони.

Она так сильно тряхнула причёской, что закреплённые короной на затылке чёрные косы упали на плечи.

— Сказать что?.. — растерянно переспросила я, пока дядя с досадой смотрел на жену.

— Никто не покупал артефакты уже четыре дня, Лиа, — вмешался Лионель. — В лавке почти не было посетителей, а те, кто приходил, хотели лишь поглазеть…

— Не продолжай! — я вскинула руку, чтобы его остановить.

Слова были не нужны. Я и так всё поняла.

В груди разрослась тяжесть, давящая изнутри, и каждый вдох отдавался тупой болью под рёбрами.

За столом воцарилась гнетущая тишина. Я сидела, бездумно всматриваясь в тарелку с нетронутым завтраком, и чувствовала кожей чужие взгляды. Самые разные: липкие, сочувствующие, вопросительные…

— Прошу прощения. Нехорошо себя чувствую, — пробормотала я, не выдержав.

Стул громко скрипнул по полу, когда я резко поднялась, и звук рассёк тишину. Я знала, что все смотрят мне в спину, и от этого кровь приливала к лицу. Я почти бегом выскочила в сад. Немногочисленные слуги оборачивались вслед, и каждый взгляд резал по живому.

Оказавшись среди кустов роз, я обхватила ладонью кисть, где под кожей обычно откликались знакомые магические нити. Но теперь они молчали, будто вымерли.

Сердце ухнуло в пятки. Я поспешно сорвала с пояса тонкий резец-артефактор и крепче сжала его, надеясь ощутить привычный ток силы через металл. Но в ответ — только холод и тишина. Ни отклика, ни даже намёка на магию.

— Лиа, — раздался позади тихий голос.

Я вздрогнула и обернулась. На дорожке, в отблесках солнечных пятен, стоял Лионель.

— Не помешаю? — спросил кузен.

Конечно, помешаешь, но вежливость, впитанная с молоком матери, вбитая многочисленными уроками, заставила ответить иначе.

— Нет.

Кузен вышел из тени деревьев и замер рядом, разглядывая меня с задумчивым прищуром. Чёрные волосы, блестящие в лучах солнца, он привычным движением откинул назад, поправив при этом безупречно сидящий костюм с серебряной вышивкой.

— Я хотел извиниться за матушку, — сказал после короткой паузы, подбирая слова. — Она слишком резка. Но это от волнения, Лиа. Она очень переживает за семью. Ты должна её понять.

Я усмехнулась, но в смехе не было ни капли веселья.

— Я должна понять… А меня кто поймёт, Лионель? Меня бросили накануне свадьбы, у меня на лице шрам, а теперь ещё и…

Слова обожгли язык и застряли в горле. Я резко осеклась, прикусив губу. Пальцы судорожно сжали холодный инструмент.

Лионель внимательно следил за мной. Его взгляд стал острее, настойчивее. Он наклонил голову, тёмные пряди скользнули на лоб.

— О чём ты? Что ещё случилось?

С досадой на себя я отвела взгляд к кустам роз. Сердце билось так громко, что казалось — кузен его услышит.

Ну, уж нет.

О том, что я перестала чувствовать магию, не узнаёт никто. В конце концов, это временно.

— Ты сам сказал на завтраке. Теперь ещё и в лавке нет покупателей.

Ловко выкрутилась. Кажется, Лионель поверил.

Он неторопливо обошёл скамью, на которой я сидела, и опустился рядом, оставив между нами вежливую дистанцию. Кузен чуть подался вперёд, опершись локтями на колени, и сказал.

— Знаешь, Лиа… мне кажется, это вовсе не плохая мысль — приступить к работе.

Я с удивлением повернулась к нему, не ожидая услышать поддержку.

— Ты так думаешь?

— Конечно. Если ты снова возьмёшься за работу, люди увидят, что с тобой всё в порядке. Твои изделия сами заглушат любую сплетню, — в уголках губ мелькнула его привычная ироничная улыбка.

Сердце сжалось. Если бы он знал, что в моих руках больше не вспыхивают нити магии, что я чувствую лишь холод и тишину…

Я заставила себя кивнуть.

— Наверное, ты прав.

— Чем раньше — тем лучше, — настойчиво повторил он. — Не беспокойся: я переговорю с отцом и возьму на себя мать. Она поймёт со временем. Она желает нам всем только добра… и тебе, Лиа, тоже.

В его словах прозвучал ощутимый укор. Прикусив краешек губы, я отвернулась. Я не должна быть неблагодарной, дядя и тётя вырастили меня. Чтобы обеспечить мне привычную жизнь, они переехали в столицу, оставив родовое поместье дяди. Это решение далось им нелегко, здесь, во Флавии, всё пришлось начинать с нуля, и семья жила не очень богато, пока у меня не проснулся дар, и мы не открыли первую лавку…

Воспоминания натолкнули меня на догадку, и я поймала взгляд Лионеля.

— Кое-что мне не даёт покоя.

— Ты про матушку? — недовольно нахмурился он. — Я же пообещал, что…

— Нет-нет, — невежливо перебила я, не желая тратить время на объяснения. — Я не про тётю Фелицию. Лорд Роувен расторг помолвку всего четыре дня назад… и ты сказал, что в лавке за это время не было ни одного покупателя. Как-то слишком быстро расползлись слухи по столице… Это подозрительно.

Кузен замялся и отвёл глаза.

— Я дал отцу слово, что не расскажу тебе, но раз ты сама спрашиваешь… Слухи поползли не четыре дня назад. Покупатели перестали приходить почти сразу после неудачного ритуала. Люди решили, что твои артефакты небезопасны, что ты… сломалась.

Слова ударили больнее, чем я ожидала. Значит, всё это время лавка пустела, я жила в иллюзии, а дядя делал вид, что всё в порядке. Мне далеко не сразу разрешили вставать и покидать пределы комнаты, я была отрезана от внешнего мира.

Пальцы сами вцепились в ткань юбки, сжали её так, что побелели костяшки.

Я уставилась в землю, чувствуя, как внутри крепнет твёрдое, злое решение.

Кто-то нарочно валял в грязи моё имя. Кто-то хотел, чтобы меня считали неудачницей, калекой.

И если я не остановлю эти разговоры, то они похоронят не только мою карьеру артефактора, но и меня саму.

Как это уже почти сделал разрыв помолвки.

Я стиснула зубы.

— Поэтому так важно, чтобы ты побыстрее вернулась к работе, — тихо сказал кузен. — Тогда все увидят, что с тобой всё в полном порядке.

— Значит, слухи ползут уже недели, — невпопад выдохнула я. — Надо выяснить, кто их распускает. Надо… пресечь это.

Лионель резко поднял на меня серьёзный взгляд.

— Лиа, нет, — покачал он головой. — Это не твоё дело. Слухи сами затихнут, если ты не станешь подбрасывать им дров. Любая попытка оправдаться только разожжёт огонь сильнее.

— А если не затихнут? — горько усмехнулась я. — Что тогда?

Кузен нахмурился.

— Ты не должна в это ввязываться, — упрямо повторил он. — Дай время. Я поговорю с отцом. Мы постараемся всё уладить.

Разговор с Лионелем подействовал совсем не так, как, вероятно, рассчитывал кузен. Он думал, что успокаивает и утешает меня, а на самом же деле побудил к действию.

Тайком через дверь для слуг я пробралась в свою комнату на втором этаже нашего небольшого особняка и взялась за письмо.

После окончания академии я поддерживала отношения с несколькими преподавателями. Мы обменивались новостями, я спрашивала совета, когда сталкивалась с трудными случаями в работе, иногда отправляла им прототипы артефактов, чтобы услышать честное мнение.

Одному из них — тому, кто три года преподавал мне артефакторику — я и решилась написать.

Я развернула свиток — один из пары «живых пергаментов». На вид он ничем не отличался от обычного, но стоило провести пальцами по шероховатой поверхности, как по краю проступил светлый орнамент, подтверждающий связь.

«Я не чувствую магии».

Сердце болезненно дрогнуло. Слишком прямолинейно. Слишком страшно. Я перечеркнула слова так сильно, что бумага чуть не порвалась, и, стиснув зубы, вывела мягче.

«Мне кажется, силы стали слабее».

Чернила впитались, и тут же на поверхности свитка пробежали тонкие волны — значит, запись ушла на второй свиток, к бывшему преподавателю.

Запретив себе расстраиваться, я быстро набросала ещё несколько строк: рассказала, что случилось, умолчав почти обо всём. Не стала упоминать ни Кассиана, ни брошь. К счастью, академия находилась далеко от столицы, в тёплой и солнечной южной провинции. И я надеялась, что слухи до них ещё не дошли.

Я подождала мгновение, пока магия завершила перенос, и только потом откинулась на спинку стула. Пергамент потускнел и снова стал выглядеть как обычный лист. Теперь оставалось дождаться ответа.

Я старалась не паниковать, но пока даже срыв свадьбы и уродливый шрам на лице меркли по сравнению с тем, что я могла лишиться магии.

Что я буду делать, если не смогу работать?..

А ещё эти ужасные слухи… кто их распространял? Конкуренты? Лорд Роувен?

Через несколько минут свиток снова ожил — по краям зажглись тонкие линии, а буквы проступили сами собой, будто выталкиваемые чьей-то невидимой рукой.

«Лианна, это важно. Не работай с артефактами до моего ответа. Ни при каких обстоятельствах. Я напишу завтра».

Тонкие чернила дрожали, словно профессор писал в спешке или под сильным волнением.

Я уставилась на строки, чувствуя, как в груди снова поднимается холодный ком страха.

«Не работай с артефактами… Ни при каких обстоятельствах».

Почему? Что он мог знать такого, чего я не знала сама?

Я вновь провела в спальне почти весь день, но к вечеру пришлось спуститься к ужину, пусть даже мне не хотелось на нём присутствовать.

В столовой царила тягостная тишина. Серебро тихо позвякивало о фарфор, но никто не спешил заводить разговор. Я заняла своё место рядом с кузинами, стараясь не встречаться глазами с тётей. Лионель тайком подмигнул мне, и стало чуть легче.

— Всё ещё грустишь, Лиа? — Фелиция посмотрела на меня, отложив нож. — Ты должна думать не только о себе. Мы все под ударом. Разрыв помолвки дурно скажется на репутации девочек.

Сёстры тихо зашушукались, едва заметно скользнув по мне взглядами.

— Фелиция, — негромко одёрнул её дядя, — наши дочери ещё слишком юны для замужества. А за несколько лет всё это покроется пылью и превратится в неприятное воспоминание, не более.

— Хотела бы я разделять ваше видение, дорогой супруг, — вздохнула тётя, беря бокал. — Но не могу.

Я подняла глаза на кузена. Лионель молчал, но его сжатая челюсть выдавала напряжение.

Я ощущала себя чужой в собственной семье. Словно за этим длинным столом не было места для меня. Ком в горле не дал проглотить и кусочка.

— Напрасно вы разрешили Лианне присутствовать при разговоре с лордом Роувеном, — тётушка не желала униматься. — Уверена, всё можно было уладить, но вы слишком многое позволяли и позволяете своей племяннице.

Голосом она выделила последнее слово.

Не выдержав, дядя грохнул по столу кулаком.

— Довольно!

Он откинул в сторону салфетку, с противным скрежетом отодвинул стул и поспешно вышел прочь, грохнув дверьми так, что задрожал потолок.

Не обернувшись ему вслед, тётя медленно промокнула с губ винную каплю.

— Что вы застыли? — недовольно спросила она, поглядев сперва на дочерей, а затем на сына. — Ешьте, — и сама потянулась к бокалу, который наполнил для неё слуга.

Я очень хотела сбежать из-за стола вслед за дядей, но глупая гордость удержала меня на месте. Тётя всячески давила и показывала, что не рада мне, а я из какого-то подросткового упрямства решила, что не позволю ей меня выжить.

Я ни в чём не чувствовала себя виноватой. Ни в чём! Только стыдилась собственной глупости: напрасно я согласилась на просьбу Кассиана. И напрасно отправила ему три послания по «живому пергаменту» в первые дни после разрыва помолвки. Тогда я плохо собой владела…

Когда пытка ужином, наконец, завершилась, я поспешно улизнула наверх и уже в коридоре увидела, что из двери, ведущей в кабинет дяди, бил слабый свет. Поддавшись порыву, я приблизилась к ней и заглянула внутрь.

Дядя Джеймс, кажется, опустошил значительную часть винного хранилища. Я сморщила нос: не терпела пьяных и шагнула назад, уже пожалев, что вошла.

Но он услышал и поднял на меня мутный взгляд и пробормотал заплетающимся языком.

— Прости меня, Лиа, прости меня девочка… Это я во всём виноват…