Попаданка в мир драконов. Замуж за чудовище

Глава 13. Мой муж скрывает лицо не от мира

Подниматься из подземелья оказалось тяжелее, чем спускаться.

Не из-за лестниц. Не из-за усталости. Из-за правды, которая теперь шла рядом со мной, как еще один спутник. Холодный. Молчаливый. Липкий. Я больше не могла делать вид, что оказалась в красивой страшной сказке, где все беды еще можно объяснить случайностью, проклятием или чужой жестокостью в общем виде.

Нет.

Все было гораздо хуже.

Меня целенаправленно вели к этому браку. Элею целенаправленно готовили к смерти. И теперь кто-то очень влиятельный, очень терпеливый и очень осведомленный пытался закончить то, что не удалось у алтаря.

Я шла рядом с Рейнаром и чувствовала, как злость внутри меня становится чем-то более твердым. Холодным. Почти полезным.

Если уж меня сделали пешкой, я хотя бы не собиралась оставаться удобной.

Мы молчали, пока не вышли из подземного крыла в главную галерею. Здесь было светлее. Сквозь высокие окна лился тусклый день. За стеклами кружил редкий снег — первый, почти прозрачный, как пепел.

Я остановилась на мгновение у окна.

— У вас тут даже погода мрачная, — сказала я.

Рейнар остановился рядом.

— Она честная.

— Не знала, что можно так романтизировать снег.

— Я не романтизировал.

— Вот именно.

На этот раз он действительно едва заметно усмехнулся.

Совсем чуть-чуть.

И именно это почему-то дернуло внутри сильнее, чем должно. Потому что до сих пор все наши короткие искры — мои колкости, его сухие ответы — были на фоне опасности, боли, угроз. А сейчас, после подземелья, после правды о «невесте для казни», эта почти-усмешка выглядела чем-то слишком живым. Слишком человеческим.

Это было опасно.

И я это знала.

— Итак, — сказала я, отводя взгляд к окну, — до заката я ваш хвост.

— Вы предпочли бы слово «тень»?

— Нет. Слишком красиво. Хвост честнее.

— Справедливо.

— И куда теперь?

— Сначала — туда, где вас не попытаются отравить ближайшие десять минут.

— Какое редкое гостеприимство.

Он повернулся и пошел по галерее. Я двинулась следом.

Черное крыло в дневном свете казалось еще страннее. Ночью оно было страшным. Утром — неприступным. А сейчас, под блеклым зимним сиянием, в нем проступала какая-то суровая, почти аскетичная красота. Ничего лишнего. Ничего мягкого. Даже огонь в настенных чашах горел ровно, будто и он здесь подчинялся дисциплине.

Слуги, попадавшиеся нам, сразу отходили в сторону. Кто-то кланялся. Кто-то просто опускал взгляд. Но любопытства, к моему удивлению, почти не было. Только собранность. Как будто дом уже понял: сегодня его проверяют на прочность.

Мы свернули в узкий проход между башнями и вошли в небольшую комнату, которая, кажется, служила чем-то вроде личной столовой или кабинета для тех случаев, когда хозяину не хотелось видеть людей больше необходимого. Здесь было теплее. Камернее. Камин, темный дубовый стол, две высокие спинки кресел, книжный шкаф, карта на стене, тяжелая дверь с внутренним засовом.

— Милорд, вы в этом доме вообще когда-нибудь бываете в комнатах без запоров? — спросила я, заходя внутрь.

— Редко.

— Тоже честно.

Он закрыл дверь сам. Не запер сразу, но я заметила, что взгляд машинально скользнул к засову.

Привычка.

Очень старая привычка.

Я села в кресло у камина, не дожидаясь разрешения. Если уж мне предстояло провести с ним день под конвоем, я не собиралась играть в благовоспитанную мебель.

Через минуту вошла Ильва с новым подносом. На этот раз я смотрела на еду с такой подозрительностью, что она, кажется, даже немного обиделась.

— Это готовила я лично, — сухо сказала она.

— Тогда прощу себе недоверие, но проверю все равно.

Ильва кивнула, не моргнув.

— Правильно.

Она поставила блюда и ушла.

Рейнар взял маленький серебряный нож и сам проверил вино, соус, мясо, хлеб. Никаких золотистых искр. Никаких почерневших игл.

— Можно, — сказал он.

— Как романтично. Обед с дегустацией ядов.

— Вам явно не хватает осторожности.

— А вам — нормальных фраз для бытовых ситуаций.

Несколько минут мы ели молча.

Я поймала себя на том, что впервые за весь день действительно голодна. После такого количества шока тело решило, что хотя бы мясо и хлеб оно точно заслужило.

Рейнар ел мало. Медленно. Без рассеянности, но будто через силу.

И снова это не давало мне покоя.

Он выглядел лучше, чем в своей комнате после вспышки. Но не хорошо. Слишком собранный. Слишком тихий. Слишком экономящий движения, как человек, который умеет прятать боль так давно, что это стало вторым дыханием.

Я отложила вилку.

— Покажите, — сказала я.

Он даже не поднял головы.

— Нет.

— Да.

— Мы уже проходили это.

— И будем проходить, пока вы не поймете, что ваш талант изображать из себя каменную стену меня больше не впечатляет.

Теперь он посмотрел на меня.

— Вы невероятно настойчивы.

— Вы невероятно раздражающе закрыты.

— Это помогает выживать.

— Иногда. А иногда делает вас удобным для тех, кто привык, что вы молчите даже когда вам ломают кости.

Тишина после этих слов стала плотнее.

Он откинулся на спинку стула.

— Что именно вы хотите увидеть?

— То, что вы скрываете.

— Это слишком общий ответ.

— Хорошо. — Я подалась вперед. — Почему вы носите эту маску не всегда, но так, будто она для вас важна? Почему в зале на свадьбе часть лица была закрыта, а в замке — уже нет? Почему ваши люди делают вид, что не замечают ни ее, ни причин? И самое главное — вы скрываете лицо от мира или от себя?

Последний вопрос попал точно.

Я увидела это сразу.

Не потому что он дернулся. Наоборот. Рейнар замер слишком неподвижно. Так замирают люди, когда их задевают не туда, куда они готовы были подпустить.

Он медленно положил нож на тарелку.

— Вам говорили, что вы опасно наблюдательны?

— Да. Обычно перед тем, как пытаться меня убить.

— Полезная статистика.

Я скрестила руки на груди.

— И?

Он отвел взгляд к огню.

Некоторое время было слышно только, как в камине трещит полено.

Потом он сказал:

— Маска нужна не для двора.

— Уже интересно.

— Двору все равно, как я выгляжу. Двору нужен символ. Чудовище. Удобный страх. Иногда маска помогает им помнить ровно то, что нужно.

— А вам?

Он не ответил сразу.

— А мне, — произнес он наконец, — она нужна в дни, когда проклятие поднимается слишком высоко.

Я нахмурилась.

— Я не понимаю.

— И не должны были.

Он встал.

Подошел к окну.

Спиной ко мне.

— Когда вспышки становятся сильнее, проклятие меняет не только силу под кожей. Иногда оно выходит выше. На лицо. На глаза. На голос. На то, что любой человек считает последней границей между собой и чудовищем.

Мне стало холодно, хотя у камина было тепло.

Я медленно поднялась тоже.

— То есть вы скрываете лицо не потому, что боитесь их реакции.

— Нет.

— А потому, что в какие-то моменты сами перестаете узнавать себя.

Он не обернулся.

Но плечи на секунду стали жестче.

— Да.

Сказано было едва слышно.

Почти шепотом.

И от этого сильнее.

Я подошла ближе.

Не вплотную. Уже научилась понимать, где заканчивается осторожность и начинается глупость. Но все же ближе.

— Поэтому первая жена писала, что вы прячете лицо не от мира, — сказала я тихо. — А от собственной боли.

Теперь он резко повернул голову.

— В дневнике была эта фраза?

— Нет. Но смысл был именно такой.

Он смотрел на меня очень долго.

И во взгляде было все сразу: настороженность, усталость, недоверие, почти злость на то, что я снова вижу слишком много.

— Вы читаете между строк хуже любого дознавателя, — сказал он.

— Спасибо. Предпочитаю считать это комплиментом.

— Это не он.

— Тем ценнее.

На этот раз его взгляд задержался на моей щеке — там, где жар от взрыва все-таки оставил тонкую розовую полосу.

— Ожог болит? — спросил он неожиданно.

Я машинально коснулась щеки.

— Терпимо.

— Рина обработает.

— А вы, конечно, сделаете вид, что с вами все опять прекрасно.

— Мне не нужен уход.

— А мне, значит, нужен?

— Да.

— Почему?

Он посмотрел на меня так, будто ответ очевиден.

— Потому что вас хотят убить.

Я сделала еще полшага.

— А вас — нет?

— Меня хотят использовать. Это другое.

— Звучит не лучше.

— Привычнее.

Ненавижу это слово, подумала я.

Привычнее.

Сколько раз он уже проглотил боль, опасность, предательство, потому что они для него «привычнее»? Сколько раз сидел запертым в своей комнате, пока стены принимали на себя то, что не должен был выдерживать живой человек?

Я протянула руку.

Не думая слишком долго. Иначе бы остановила себя.

Коснулась пальцами края его воротника.

Он замер.

Не отстранился.

Просто застыл — весь, целиком, словно внутри него одновременно напряглись боль, память и инстинкт.

— Что вы делаете? — спросил он глухо.

— Смотрю.

— На что?

— На то, что вы не хотите показывать.

Он мог остановить меня одним движением.

Легко.

Я знала это.

И он знал, что я знаю.

Но не остановил.

Я очень медленно отвела ткань чуть в сторону.

Под воротником, выше ключицы, там, где обычно уже начиналась тень от шеи, кожа была не просто пересечена огненными линиями. Там проступали едва заметные участки другой фактуры — словно под человеческой кожей проступала темная, металлически поблескивающая структура. Не совсем чешуя. Не совсем ожог. Нечто промежуточное. Красивое до дрожи. И пугающее именно этой красотой.

Я задержала дыхание.

— Это больно? — спросила совсем тихо.

Он усмехнулся очень коротко.

— Вы все еще задаете вопросы, на которые уже знаете ответ.

— Я хочу услышать его от вас.

— Да, — сказал он. — Больно.

Я подняла взгляд.

Его глаза были совсем близко.

Темные, с глубоким, почти тлеющим светом внутри.

Не чудовищные.

Не человеческие.

Просто его.

И это, наверное, было самым опасным осознанием.

Потому что если бы он был только чудовищем, все было бы проще.

Если бы только холодным лордом с проклятием — тоже.

Но он был живым. Упрямым. Измученным. Невыносимым. И рядом с этим уже становилось слишком трудно держать прежнюю дистанцию.

Я отпустила ткань.

— Значит, маска вам нужна в те дни, когда это идет выше, — сказала я, скорее собирая мысли, чем действительно нуждаясь в подтверждении.

— Да.

— И поэтому вы не хотите, чтобы я видела вас во время сильных вспышек.

— Да.

— Потому что боитесь меня напугать?

Он покачал головой.

— Нет.

— Тогда почему?

Он ответил не сразу.

Секунда. Две. Три.

Потом произнес:

— Потому что, если вы увидите это целиком, вам будет труднее не начать меня жалеть.

Я моргнула.

Вот этого ответа я не ожидала.

Совсем.

— Вы правда думаете, что это главная проблема? — спросила я.

— Одна из них.

— У вас ужасно странные представления о том, чего стоит бояться.

— В этом доме они редко были бесполезны.

— А если я скажу, что не собираюсь вас жалеть?

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Тогда вы солжете.

Я открыла рот, чтобы возразить.

И закрыла.

Потому что — черт бы его побрал — он был прав только наполовину, а значит, спорить становилось опасно.

Я не жалела его в том унизительном смысле, где один человек смотрит сверху вниз на другого. Нет. Но меня ранила сама мысль о том, что он живет так давно. Что прячет лицо не ради чужого мнения, а ради собственного контроля. Что считает нормальным сидеть в одиночестве и пережидать боль, как очередную бурю.

— Это не жалость, — сказала я наконец. — Это злость на то, что вам пришлось к этому привыкнуть.

Он долго смотрел на меня.

Потом очень тихо произнес:

— Это еще хуже.

— Почему?

— Потому что злость заставляет вас лезть туда, где я предпочел бы оставить дверь закрытой.

— А вы все время забываете, что закрытые двери — моя слабость.

На этот раз он действительно усмехнулся.

Не тенью.

Настояще.

Очень слабо. Всего на миг.

Но я увидела.

И сердце опять отозвалось не там и не так, как следовало бы.

Я отвернулась первой.

Подошла к камину, протянула руки к огню и попыталась вернуть себе внутреннюю дистанцию.

Не влюбляться в проклятого дракона, которого хотят использовать все вокруг.

Какой в целом разумный жизненный план.

Жаль, что мой день последовательно уничтожает разумные планы с самого утра.

— Значит, — сказала я, глядя в пламя, — лицо вы скрываете не от мира. А от того момента, когда сами чувствуете, что мир может увидеть слишком много.

— Да.

— И все же показываете мне это.

— Не все.

— Но достаточно.

Он молчал.

Я обернулась.

— Почему?

Это был важный вопрос.

Не о маске.

Не о проклятии.

О границе.

Почему он пускает меня туда, куда, судя по всему, не пускал почти никого?

Ответил он не сразу.

— Потому что вы уже внутри, — сказал он наконец. — В этой истории. В этом доме. В связке. В моих проблемах. Притворяться, что вы снаружи, больше не имеет смысла.

Это было, пожалуй, самое близкое к признанию, что я вообще от него слышала.

И слишком многое переворачивало внутри.

Я собиралась сказать что-то — сама не знала что, — когда в дверь коротко постучали.

Один раз.

Затем еще.

Рейнар мгновенно стал другим.

Тепло, которого и так было немного, исчезло из комнаты совсем. Вернулся тот собранный, опасный лорд Арден, которого боятся все.

— Войдите, — сказал он.

Дверь открылась.

На пороге стоял Каэль.

Хранитель библиотеки. Светлые волосы, спокойное лицо, но сейчас даже он выглядел напряженным.

— Милорд. Леди.

— Что? — коротко спросил Рейнар.

Каэль шагнул внутрь и закрыл за собой дверь.

— Я нашел в архивах упоминание о ритуале, который мог использоваться для переноса души через кровь рода, — сказал он. — И есть еще кое-что.

Он перевел взгляд на меня.

Очень серьезно.

— Похоже, леди Элея не была первой, кого пытались привести к вам как невесту для казни. Просто первой, у кого это почти сработало правильно.

У меня в груди все похолодело.

А Рейнар, кажется, перестал дышать.