Попаданка в мир драконов. Замуж за чудовище

Глава 28. Чудовище пришло за мной

После этих слов никто не пошевелился.

Не потому что не понял.

Потому что понял слишком хорошо.

Красный свет в коридоре дрожал, как живой. Браслеты звенели где-то выше — тонко, почти ласково, и от этого звук становился только страшнее. Дом больше не ждал. Дом вел.

Варн первым нарушил тишину:

— Милорд?

Рейнар смотрел не на меня.

Вперед.

Туда, где камень уже начинал отвечать чужому шагу.

— Все в башню, — сказал он.

— Нет, — сразу сказала я.

Он даже не повернул головы.

— Да.

— Если это Элея, я…

— Если это действительно Элея, — перебил он тихо, — я не дам тебе идти ей навстречу в коридоре, полном чужой магии, пока не пойму, в каком виде она идет.

Я сжала пальцы на ключе.

— Она меня уже спасала.

— А сейчас она идет не к тебе.

Вот это и было страшнее всего.

Я сама сказала это секунду назад. Но слышать из его уст было хуже.

Потому что да — если дом ведет Элею именно к нему, значит, дело не в моей связи с телом. Значит, есть нечто, что недосказано между ним и теми женщинами, которых этот дом проглатывал годами.

Или не проглатывал.

— Варн, — сказал Рейнар, — уводи их.

— Я не вещь, которую можно увести, — процедила я.

Он наконец повернулся ко мне.

В глазах уже тлел знакомый опасный огонь. Не ярость на меня. На ситуацию. На дом. На всех, кто слишком долго дергал за невидимые нити и теперь решил, что можно вытащить на свет даже мертвых.

— Тогда не заставляй меня тратить время на спор, когда у нас над головой начинает оживать то, что должно было молчать, — сказал он низко. — Это не приказ, потому что мне так удобно. Это приказ, потому что я еще не знаю, идет ли к нам Элея… или то, что ее держало.

По позвоночнику медленно прошел холод.

Варн очень разумно не вмешивался.

Я тоже не сразу ответила.

Потому что в этой фразе был главный страх, который мы все обходили стороной: если дом может удерживать остаток личности, то он может удерживать и нечто другое. Искажение. След ритуала. Огонь, который не хочет отпускать тех, кого ему скармливали.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Но только до первого ответа.

Он коротко кивнул.

Мы двинулись обратно к башне, но не успели пройти и половину галереи.

Красный свет впереди сгустился.

Не метафорически.

Буквально.

Он потек по стенам, собрался в арке у поворота, задрожал, как завеса из дыма и раскаленного стекла. Браслеты звенели уже рядом, а потом вдруг стихли — и вместо них послышался шаг.

Один.

Очень легкий.

Потом второй.

Я остановилась сама.

Никто меня не держал.

Никто не приказывал.

Просто в какой-то момент все внутри замерло, потому что из красного свечения в конце коридора вышла женщина.

Сначала я узнала платье.

Светлое. Слишком простое для придворной дамы и слишком хорошее для служанки. Потом волосы — темные, длинные. Потом лицо.

Элея.

Живая.

Нет.

Не живая.

Не так.

Она выглядела как человек, которого очень долго держали под водой, а теперь выпустили на воздух, но тело еще не решило, принадлежит ли ему дыхание. Бледная. Нереально бледная. Глаза слишком большие, слишком серые, слишком полные чего-то, что не помещалось в одно чувство. И в то же время — настоящая. Не призрак в белой дымке. Не тень. Не картинка в зеркале.

Она шла сама.

Медленно.

Прямо к нам.

Варн выругался едва слышно. Ильва, которая успела выйти в коридор из боковой двери, перекрестила себя старым огненным знаком.

Рейнар шагнул вперед.

Немного.

Ровно настолько, чтобы оказаться между мной и ней, но не так, чтобы это выглядело защитой от Элеи. Скорее от всего, что могло идти за ней следом.

Элея остановилась шагах в пяти.

Посмотрела сначала на него.

Потом на меня.

И только после этого сказала:

— Наконец.

Голос был ее.

Я знала это так же ясно, как знала уже запах этого дома. Он не шел из стен, не звучал эхом, не трещал огнем.

Человеческий голос.

Уставший.

Живой.

Я вдохнула слишком резко.

— Элея?

Она посмотрела на меня долго.

Слишком долго для чужой женщины, слишком пристально для хозяйки этого тела.

— Да, — сказала тихо. — Или то, что от меня осталось, пока вы обе не решили, кто из нас здесь задержится дольше.

Вот после этого даже у меня на секунду не нашлось слов.

Рейнар заговорил первым:

— Как ты вышла из контура?

Элея перевела взгляд на него.

И в этом взгляде было столько всего, что я не сразу разобрала слои. Страх. Горечь. Узнавание. И что-то еще — почти мрачное удовлетворение от того, что он наконец видит ее не через слухи, не через архивы, не через собственную вину.

— Твой дом устал молчать, — ответила она. — А она, — кивок в мою сторону, — слишком упрямая, чтобы не дергать за каждую дверь. Вместе вышло достаточно.

Прозвучало почти как упрек.

И заслуженный.

Я сделала шаг вперед.

Сразу же почувствовала, как напрягся Рейнар.

— Я не хочу у тебя ничего отнимать, — сказала я тихо. — Если есть способ вернуть тебе…

Элея горько усмехнулась.

— Ты думаешь, я не знаю? — перебила она. — Я была в тебе все это время. Не полностью. Но достаточно, чтобы слышать. Видеть. Чувствовать, как ты цепляешься за жизнь в теле, которое я уже почти ненавидела.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала.

Не обвинением даже.

Правдой.

— Тогда ты знаешь, — сказала я, — что я не выбирала это.

— Знаю.

— И знаешь, что я не хочу твоей смерти.

— Тоже знаю.

Мы смотрели друг на друга, и у меня было очень странное, почти невозможное чувство. Не как в зеркало. Хуже. Как если бы я вдруг встретила женщину, чью жизнь прожила кусками, но так и не заслужила права на нее до конца.

Рейнар все еще стоял чуть впереди.

Элея посмотрела на него снова.

— Ты все такой же, — сказала она.

Он не ответил.

— Нет, — продолжила она, будто не ждала ответа. — Не такой же. Хуже. Тогда ты хотя бы делал вид, что тебе все равно, живы мы или нет. Теперь уже не получается.

У Варна хватило ума смотреть только в сторону.

У меня — нет.

Я слишком хорошо поняла, что именно она имеет в виду.

— Зачем ты вышла? — спросил Рейнар.

На этот раз голос у него прозвучал иначе. Не как у хозяина дома. И не как у человека, говорящего с призраком. Как у мужчины, который слишком давно ждал этот разговор и теперь сам не знает, чего в нем больше — надежды или ужаса.

Элея улыбнулась едва заметно.

Очень устало.

— Потому что она идет, — сказала. — И если вы оба продолжите спорить, кто кого спасает, Северайн доберется до часовни раньше.

У меня внутри все сжалось.

— Ты видела ее?

— Не так, как вы видите живых. — Элея коснулась виска. — Но дом дрожит от ее приближения. Она давно научилась входить в старые контуры не телом, а ключами и кровью. А с принцем ей даже не пришлось много врать.

Рейнар сделал еще шаг вперед.

— Эйден знает, что ты здесь?

— Нет. Он думает, что остаток можно вытащить через королевскую часовню. — В ее голосе мелькнула презрительная горечь. — Как всегда, решил, что древнее пламя поддается дворцовым печатям.

— Значит, он не главный.

— Никогда не был, — ответила она. — Он просто слишком жаден, чтобы понять, когда им пользуются.

Очень мило. Очередной принц-идиот с амбициями, покрывающий старую хищницу.

Я стиснула зубы.

— Тогда скажи главное. Как тебя вернуть?

Элея посмотрела на меня так, будто давно ждала именно этого вопроса.

— Никак полностью, — ответила она.

Внутри у меня что-то оборвалось.

Очень тихо.

Очень неприятно.

Но она продолжила раньше, чем я успела что-то сказать:

— Уже нет. Не после свадьбы. Не после того, как дом увидел тебя и вцепился. Я не могу вернуться в жизнь целиком. Могу только выбрать, чем стать дальше.

Я почувствовала, как метка на руке начинает пульсировать вместе с каждым ее словом.

— Чем? — спросила я хрипло.

Она перевела взгляд на ключ в моей ладони.

— Проводником. Голосом. Памятью в доме. Или болью, которая будет рвать тебя изнутри, если ты испугаешься принять то, что он уже выбрал.

Он.

Дом.

Огонь.

Линия.

Все вместе.

У меня пересохло во рту.

— То есть мне все равно придется… — Я запнулась. — Остаться?

Элея посмотрела на меня почти мягко. Почти.

— Ты уже осталась.

Правда.

Самая мерзкая форма правды — когда она безупречно проста.

— А ты? — спросила я.

На этот раз она ответила не мне.

Рейнару.

— Меня можно отпустить по-человечески. Не так, как хотели они. Не в красной комнате. Не через дворцовую печать. Не через принца. А через дом и кровь. Но для этого ты должен перестать считать, что все, кого к тебе приводят, приходят умереть.

Удар был точным.

Очень.

Я увидела, как у него на секунду напрягается лицо.

— Ты пришла не упрекать меня, — сказал он тихо.

— Нет. Я пришла заставить тебя не повторить ту же ошибку в пятый раз.

Пятый.

У меня по коже пошли мурашки.

— Значит, ты знала про других? — спросила я.

Элея кивнула.

— Не всех по именам. Но знала, что я не первая, кого растили для этого. И не первая, кого вели к тебе как к двери, за которой либо власть, либо смерть. Только первая, кому сказали об этом почти прямо.

— Мать, — сказала я.

— Да.

В ее голосе впервые зазвучала чистая ненависть.

Не истеричная. Не громкая. Холодная, как сталь.

— Она любила повторять, что меня продали не чудовищу, а цели. Что если я умру правильно, это будет лучшая польза, на которую я вообще была способна.

Я закрыла глаза на миг.

Потому что слушать это от нее самой было еще хуже, чем видеть в зеркале.

— Мне жаль, — вырвалось у меня.

Элея смотрела спокойно.

— Знаю. Именно поэтому я еще здесь.

После этих слов в коридоре стало совсем тихо.

Даже дом, кажется, прислушался.

Потом она сделала шаг вперед.

Один.

И я почувствовала, как рядом напрягается Рейнар.

— Не надо, — сказала я ему быстро.

Он не отвел взгляда от Элеи.

— Я должен знать, что за ней ничего нет.

Элея усмехнулась без веселья.

— За мной много чего есть. Но не то, что ты сейчас боишься.

И вдруг медленно подняла руки.

Пустые ладони.

Жест не угрозы.

Почти сдачи.

— Ты всегда думал, что чудовище придет за женщиной, если та окажется слишком близко, — сказала она. — А правда в том, что чудовище каждый раз приходило не за нами.

Я увидела, как Рейнар едва заметно замирает.

— За чем? — спросил он.

Элея посмотрела на меня.

Потом снова на него.

И очень тихо сказала:

— За тем, что у тебя отнимают. Каждый раз.

У меня по спине пробежал холод.

Не потому что я до конца поняла смысл.

Потому что он понял.

Сразу.

И по его лицу я увидела: да, вот она, еще одна старая рана, о которой он не сказал ни мне, ни, возможно, даже себе самому.

Элея сделала еще шаг.

На этот раз я не выдержала и тоже двинулась вперед.

Мы остановились почти напротив друг друга.

Она — чуть прозрачнее обычного света, но уже не призрачная. Я — живая, горячая, в ее теле.

Это было невыносимо странно.

— Что мне делать? — спросила я.

Не дому.

Не Рейнару.

Ей.

Элея смотрела долго.

Потом протянула руку.

— Идти в северную часовню, — сказала. — Но не как пленница принца и не как жертва Северайн. Идти как та, кого дом уже принял. И взять с собой не только ключ.

Я нахмурилась.

— А что еще?

Она перевела взгляд на футляр в руках Рейнара.

— То, что Лиара спрятала отдельно.

Мы одновременно повернулись к нему.

Он все это время держал металлический футляр так, будто сам о нем почти забыл на фоне всего остального безумия.

— Ты не открыл его, — сказала я.

— Не было времени.

— Теперь есть, — тихо сказала Элея.

Очень плохая формулировка.

Очень.

Но спорить никто не стал.

Рейнар открыл футляр.

Внутри лежала одна вещь.

Не драгоценность. Не письмо. Не печать.

Тонкий кинжал.

Старый. Темный. С рукоятью из красноватого металла и узким лезвием, по которому шли едва заметные символы.

У меня сразу перехватило дыхание.

Потому что я уже знала, что это не просто оружие.

— Кровный нож, — сказал Рейнар очень тихо.

— Для чего? — спросила я.

На этот раз ответила Элея:

— Чтобы отпустить тех, кого дом удерживает неправильно. Или привязать навеки тех, кто сам просит остаться.

Я уставилась на кинжал.

Потом на нее.

— Это ты называешь хорошими вариантами?

— Это единственные настоящие.

Я не знала, что сказать.

Вообще.

Потому что смысл уже догонял.

Северная часовня. Закат. Северайн. Дом. Ключ. И теперь нож, которым можно либо отпустить Элею, либо сделать что-то еще более необратимое с тем, что уже связало меня с этим домом.

— Вы оба идете, — сказала Элея. — Но выбирает не он.

И вот теперь она смотрела только на меня.

— Ты.

Тишина.

Страшная.

Настоящая.

Я подняла глаза на Рейнара.

Он не двигался.

Но его взгляд… я никогда не видела его таким. Не ледяным. Не опасным. Почти беспомощно честным на одну секунду дольше, чем следовало.

Он уже понял, что именно мне придется выбирать.

И ненавидел это.

Потому что если чудовище и пришло за мной, то не затем, чтобы забрать.

Затем, чтобы не дать мне исчезнуть, как исчезли другие.

И, возможно, именно поэтому оно каждый раз было страшнее для тех, кто хотел распоряжаться моей судьбой без спроса.

Элея сделала последний шаг назад.

Красный свет вокруг нее стал тоньше.

Она уже уходила.

Я почувствовала это всем телом.

— Подожди! — выдохнула я. — Если в часовне все получится… если мы сможем отпустить тебя… ты хочешь этого?

Она посмотрела на меня так спокойно, что я едва выдержала.

— Я хочу, чтобы это наконец выбрала не моя мать, не принц, не твой страх и не его вина, — сказала она. — А женщина, которая осталась в моем теле и все равно не стала мной торговать.

После этих слов свет вокруг нее дрогнул.

Фигура пошла красной рябью.

И в следующую секунду Элея исчезла.

Коридор остался пустым.

Только дом еще несколько мгновений гудел в стенах, как после очень глубокого вдоха.

Никто не говорил.

Потом Рейнар медленно закрыл футляр с кровным ножом.

— Идем, — сказал он тихо.

— В часовню?

— Да.

— Ты даже не споришь?

Он перевел на меня взгляд.

— Поздно.

Очень.

Я кивнула.

И вот тогда наконец поняла: теперь это уже не про бегство, не про защиту любой ценой и даже не только про выживание.

Это про выбор.

Мой.

А это всегда намного страшнее.