После развода. Уроки любви для взрослой девочки (СИ)

Глава 26

Люба

Катя сбрасывает звонок, и я прямо в мокром купальнике падаю на диван. Солнце на веранде жарит нещадно через витражные окна, а мне вдруг становится холодно и до жути неуютно. Богдан говорил, что у него нет никого, а тут откуда не возьмись девушка с ребёнком нарисовались. И что теперь?

Ещё сегодня утром Богдан шептал мне слова любви, и я была счастлива, а сейчас мне даже не вдохнуть от боли. Вернётся ли он? Люба сказала, что ребёнок совсем маленький, стало быть, у Богдана были серьёзные отношения перед отъездом на войну. Он парень правильный, но у него свой взгляд на то, как всё должно быть в жизни. Как он поступит? Не бросит же своего ребёнка!

Но надо признаться, волнует меня сейчас больше другое. Что у Богдана с этой девушкой? Он и ей так же в любви клялся? Меня он тоже сегодня хотел озадачить детьми. Холодея ещё больше, хватаюсь за живот — мы с Богданом предохранялись ночью весьма сомнительным способом. Что если?..

Мама дорогая! Голова идёт кругом, а фантазия подкидывает мне картинки одна страшнее другой. Я на приёме у врача слышу приговор — беременна! Я стою на крыльце роддома с маленьким свёртком в руках, откуда выглядывает крохотное личико, а встречает меня только Катя с тремя гвоздичками. Я, уложив беспокойного малыша спать, сижу с красными от недосыпа глазами над заказом, чтобы заработать нам на жизнь. Я на собрании любимых жён Богдана Кришневского, где мы читаем его письма с фронта.

Шум мотора на нашей улице возвращает меня к реальности, и он мне кажется знакомым. Я сейчас слишком уязвима, чтобы ещё и от бывшего мужа что-то выслушивать, но замок на калитку уже не успею повесить. Сама себе я напоминаю сейчас лягушку, которую оглушили палкой и оставили умирать. Мокрый купальник противно липнет к телу, но сейчас уже некогда что-то менять. Прикрываюсь полотенцем.

Скрип калитки, звук шагов на крыльце, но не тех, что так хотелось бы услышать.

Эдик сегодня оделся не так пафосно. Голубая рубашка с закатанными рукавами, потёртые джинсы, мокасины, которые я покупала ему несколько лет назад в Болгарии. Вроде такой домашний, но совсем уже чужой.

Даже не шевелюсь при его виде. Никаких эмоций, кроме отвращения бывший муж не вызывает.

— Чего приехал? Забыл что?

— Как у тебя вкусно пахнет. Покормишь?

— За куском пирога к лукавому на рога припёрся?

— Фу-у, Люба, ну что за жаргон?

— Эдик, пожалуйста, свали в туман, — даже нет ничего под рукой, чтобы запустить в него.

— Поговорить надо, — Эдик без приглашения усаживается за стол. — Я нехорошо поступил с тобой. Мы столько лет прожили…

— Мне ничего от тебя не нужно. Кроме одного.

— Да, про туман я уже слышал. Не катит. В общем, я развожусь и хочу, чтобы ты вернулась ко мне.

— Что? — отлипаю от спинки дивана, сажусь, забыв про полотенце. — Да я с тобой на одном…

— Ты сисечки сделала? — перебивает меня муж, уставившись на мою грудь, обтянутую мокрым купальником. — Покажешь?

Силы возвращаются в момент. Вскочив с дивана, хватаю ковшик из ведра и, зачерпнув воды, выплёскиваю Эдику в лицо.

— Пошёл вон отсюда! Живо.

— Уф, хорошо! Прям то, что надо в такую жару, — блаженно улыбается Эдик. — Я сегодня должен был лететь на Мальдивы, но, в связи с изменившимися обстоятельствами, решил провести отпуск здесь, с тобой.

— Я…

— Люба, послушай меня. Я ж понимаю, что ты на меня обижена. Поэтому готов раскошелиться.

Желание зарядить бывшему мужу со всей дури ковшиком между глаз растёт с каждой секундой. В тюрьму только не хочется присесть за бытовуху.

— Ты возвращаешься домой, и я кладу на твой счёт двадцать лямов. Можешь распоряжаться ими по своему усмотрению.

— Я считаю до трёх. Раз, два, — замахиваюсь ковшиком, но Эдик оказывается ловчее. Вскакивает, выкручивает мне руку за спину, и я с криком роняю ковш. Схватив меня со спины под локти, Эдик тащит мою тушку в комнату и нагибает на столе, сбивая вазу с пионами. Вода толчками выливается из вазы, тяжёлые головки цветов утягивают их на пол.

— Ты на кого руку подняла, а?

— Эдик, пусти!

— Сейчас успокою тебя немного и отпущу, — Эдик, удерживая меня одной рукой, другой стягивает с меня мокрые плавки. — Со своим молодым-то небось уже все позы перепробовала. Мальчонки нынче резвые, с фантазией.

— Я напишу на тебя заяву!

— Я тебя не насилую. Я хочу сделать тебе хорошо. Люб, давай мириться, — Эдик прижимается ко мне пахом. — Почувствуй снова моё желание.

— Поздно.

— Что поздно, солнышко. Я залечу все твои раны.

— Я… Я беременна!

Эдик тут же отпускает меня.

— В смысле? Тебе же…

— Мне всего тридцать девять, Эдик! — Напяливаю халат и дрожащими руками затягиваю пояс.

— Но у тебя… Даже нет живота.

— У твоей Мальвины его тоже ещё нет.

— К чёрту её! — Эдик отступает к дверям. — А как же наши дети?

— Ты же сам говорил, что они уже взрослые.

— Какой-то бред! — прислоняется он к стене. — Может ещё не поздно сделать аборт?

Он хочет убить моего ребёнка? Хватаю вазу со стола и запускаю ею в Эдика. Он успевает выскочить из комнаты. Звуки гулким эхом отзываются в обратном порядке: шаги на крыльце, скрип калитки, звук двигателя.

Опускаюсь на ковёр и прижимаю руки к животу. Такое чувство, что я и правда беременна. Я… Я хочу в это верить. А ещё я хочу, чтобы Богдан вернулся. Глотая слёзы, заметаю на совок осколки вазы. Собираю пионы с пола и ставлю их в пластмассовое ведёрко, потому что в трёхлитровую банку они не помещаются.

Зажав в руке телефон, ложусь на диван и жду… Не знаю чего. Мне страшно, очень страшно. Потому что самый мой лучший день был вчера. Время тянется нестерпимо медленно. Поплакав, я забываюсь сном. Звонок вырывает меня из забытья.

— Богдан?

— Люб, тут такое дело…

— Ты… не приедешь? — Голос предательски дрожит.

— Приеду. Но не один. Как ты на это смотришь?

— Приезжай!

Прижав трубку в груди, я плачу и смеюсь. Впору скорую вызывать! Совсем я крышей поехала.