После развода. Уроки любви для взрослой девочки (СИ)

Глава 39

Эдик

К Любе так доехать и не получается сегодня. Сижу с Катей за столом, она мне всё подливает, но я, стоит ей отвернуться, сливаю содержимое в горшок с фиалками на подоконнике. Катя кокетливо теребит рюши на безразмерном пеньюаре.

— Что-то ты всё не чокаясь сегодня выпиваешь. А такие тосты вчера толкал.

— Кать, а этот твой… племянник.

— Богдан, — подсказывает она.

— Да, Богдан. Он что, один ребёнка растит? Где мать?

— Ой, да тут целая история была. Богдан-то только с СВО вернулся. А вчера девица заявилась с дитём в коляске. Оказывается, мой красавчик, перед отъездом на передовую, мальца ей заделал.

— Что ты говоришь? — в душе вспыхивает надежда, что ещё не всё потеряно. — Недавно, говоришь, вернулся?

— Да пару недель всего.

— Так Люба, значит, про беременность наврала мне?

Катя прикусывает губу и глазки начинают бегать по сторонам.

— Э-э, ну я не знаю. Может, она и не от Богдана беременная. Тебе лучше у неё спросить.

— Да, ладно, — протягиваю руку и ладонью накрываю длань своей случайной полюбовницы. — Меня теперь это не касается. Пусть хоть с футбольной командой переспит.

Катя всё ещё напряжена.

— Ты меня лучше про Любу не спрашивай. Мы с ней подруги как-никак.

— Может, ты у неё и разрешение спрашивала?

— Про что это? — краснеет Катя.

— Попрыгать на мне.

— А если и спрашивала, то что? — Катя сдувает белокурую прядь, упавшую ей на лицо.

— Да ты не сердись. Просто тоже себя неловко перед бывшей женой чувствую.

— Она не против, чтобы мы встречались, — отрезает Катя. — Ещё о Любе поговорим.

— Нет, закрыли тему. Наливай! Ты же у нас сегодня на разливе.

Катя, опершись арбузными грудями на стол, наполняет рюмки.

— Ты не подумай, что я всегда так бухаю. Просто вчера эта баба с ребёнком мне весь мозг взорвала. А когда Богдан примчался, вообще ужас начался. Она накинулась на него. Мол, Богдан ей жизнь сломал, она певица и типа, ей контракт предложили, а ребёнок её по рукам связал, — Катя встаёт и отворачивается, чтобы взять банку с огурцами, а я тут же спаиваю её фиалку.

— Дети — это счастье! Как можно так говорить.

— Можно подумать, ты очень озадачивался их воспитанием, — Катя режет на блюдце два огурца колечками. — О, а ты выпил уже? Давай, закусывай. Хочу, чтобы ты эту ночь запомнил.

— Я прошлую-то никогда не забуду, — вздыхаю, горя желанием, положить дольку огурца фиалке в горшок. — А что касается детей, так моё дело было бизнес в гору толкать. Так и Богдану следует поступить. Не с дитём нянчиться, а жениться на этой девице и вместе поднимать мальца. Он пусть работает, а эта фря не на сцене ногами дрыгает, а ребёнком занимается.

— Так она вроде как сбежала, даже не попрощалась. А Богдан с Любашей сошёлся. Жениться на ней собирается.

— Да нужен он ей больно. Тем более с ребёнком.

— Ой, не знаю. Но я бы на такое точно не подписалась. Да ещё неизвестно, его ли это ребёнок. Девка-то, как я поняла, гуляла от Богдана. Он тест собирается делать. Жаль, конечно, мальчонку. Хилый он. Мать, судя по всему, им не особо занималась. Куда такая?

— Какая ни есть, а она мать. И, если, Богдан отец, то ему, по совести, ими обоими заниматься надо. А как девицу-то зовут?

— Даша.

— А отчество, фамилию знаешь?

— Зачем тебе?

— Да помочь хочу, — иду как канатоходец под дулом пистолета.

— Кому? — Катя выпивает и закусывает огурцом.

— Племяннику твоему. Мы ж с тобой теперь не чужие люди.

— Да её уже полиция с собаками ищет. Богдан же юрист. Сразу дёрнул и ментов, и баб из опеки.

— Ну у меня связи. Найду в два счёта девушку. Тем более, если она на сцену рвётся. У меня есть знакомые в шоубизнесе. Надо расставить все точки над «ё».

— Богдан все бумаги забрал. Хотя, подожди, — Катя выходит в коридор и приносит листок, написанный от руки. — Вот, Богдан вчера на бумажке писал её данные. Тут и имя, и дата рождения.

Вцепляюсь в него, как голодный волк в кусок мяса.

— Вот спасибо…

— Чего спасибо-то? — подбоченивается Катя.

— Слушай, — поднимаю на неё глаза, складывая листок. — Мне ехать нужно. Не смогу у тебя сегодня остаться.

— Ты же в отпуске, — Катя тянет руку к бумажке, но я прячу руку за спину. На мне даже штанов нет, не под полотенце же его прятать.

— Кать, я сегодня уже точно ни на что не годен. Ты меня досуха выжала. Знойная женщина… Мечта поэта. А я не поэт, Катя. Мне тебя трахать, всё равно что вагон разгружать…

— Ах, ты козёл драный! — Катя хватает меня за волосы и дёргает со всей дури.

— Эй, полегче, — пушечным ядром вылетаю из-за стола.

Катя пинком в зад мне траекторию меняет, и я врезаюсь в стену головой.

— Так и знала, что ты из-за Любки всё это затеял, — несётся мне в спину.

— Катя, я не то хотел сказать! — В глазах расплываются круги.

— Пошёл вон, кобель! Да у меня таких как ты раком до Москвы не переставить.

Пячусь спиной в коридор, сжимая в руке заветный листок.

— Вообще-то раком стоят обычно женщины. И не надо так орать. Я вообще с тобой спать не собирался.

Катя несётся на меня, как бык, и, толкнув на вешалку с куртками, исчезает в гостиной. Барахтаясь на полу в ворохе одежды, с ужасом слышу, как распахивается окно. Небеса, да она меня сейчас вышвырнет туда! Но Катя выбегает оттуда, хватает мои ботинки и снова скрывается в комнате.

Мне удаётся встать, когда разъярённая фемина снова появляется в коридоре. Распахнув входную дверь, она выпихивает меня на лестничную площадку, вырвав из рук полотенце, которым я тщетно пытался прикрыться.

— Цыплячий член! — выплёвывает мне в лицо Катя и захлопывает перед моим носом дверь.

Ситуация патовая. Разворачиваю листок, им даже не прикрыться, а тут ещё и лифт подъезжает. Оттуда старушенция выруливает и орёт дурниной.

— Маньяк!

— Сударыня, — подскакиваю к ней. — Я не маньяк. Я… позвольте ваш плащ, — сдираю с её плеч серое одеяние, наматываю на бёдра и мчу вниз по лестнице. Ору в пролёт, — Я сейчас верну. Денег вам дам.

Вылетев на улицу, благодарю небеса, что Катины окна выходят на сторону парадной. Мои штаны уже рассматривает какой-то забулдыга, а пиджак с рубашкой висят на кустах сирени.

— Дай сюда, — вырываю своё имущество из дрожащих рук. Сдираю с куста пиджак, рубашку, подбираю с земли бумажник и ключи от дома. Мобильник, к счастью, остался в кармане пиджака. Хватаю забулдыгу за шкирку, встряхиваю его и без особой надежды спрашиваю.

— Ты из этой парадной?

— Д-да, — икает забулдыга.

— Бабка божий одуванчик. С фиолетовыми волосами такая. В какой квартире живёт?

— Петровна-то? Так на четвёртом этаже. Сразу рядом с лифтом.

— Ладно, живи, — отпихиваю его от себя и, пробежав глазами, по табличке с квартирами, жму нужную кнопку на домофоне.

— Кто там? — вопрошает дрожащим голосом одуванчик.

— Вы простите меня. Мою одежду из окна выкинули. Можно я вам плащ занесу?

— Входите.

Поднимаюсь на нужный этаж и звонюсь в соседнюю с Катей в дверь.

Бабулька приоткрывает дверь на цепочке. Сую ей пятитысячную купюру, плащ пока прикрывает мои бёдра.

— Вы простите меня, ради Бога.

— С кем не бывает, — она забирает купюру и, на секунду прикрыв дверь, тут же распахивает её пошире. — Входи, проказник. Не на лестнице же портки надевать.