После развода. Уроки любви для взрослой девочки (СИ)

Глава 31

Богдан

Преисполненный впечатлений, Елисей проспал всю дорогу и сонно закряхтел лишь когда закончилось шоссе и начались испытания машины на прочность. На моём внедорожнике можно проехать где угодно, но царевич на то и царевич, чтобы ворчать даже при небольшом дискомфорте.

У меня кстати отец такой же. Мать кличет его капризулей, конечно, если рядом нет посторонних. На гастролях папа выкатывает такой райдер, что мама не горюй. Уже то, что в номере отеля должна быть температура к его прибытию двадцать два градуса, говорит само за себя. Вроде мелочь, а скандал может разгореться нешуточный.

В райдере отца даже для его собаки оговариваются поистине королевские условия. Например, в отель заранее высылаются рецепты блюд для его ненаглядного Франческо, потому что папа лютый противник готовых кормов. Папа обожает чихуахуа, на моей памяти у него уже третья собака этой породы. Последний пёс с гордостью носит кличку Франческо Третий. Предыдущих псов соответственно звали так же, менялась лишь нумерация.

Я, конечно, тоже капризный малый, если подумать. Когда чего-то хочу, то непременно этого достигну и тут же начну расширять границы. Вот и в случае с Любой — только вчера я добился её как женщины, а сегодня уже хочу, чтобы она приняла и моего ребёнка. Мой или не мой, ещё предстоит разобраться, важен сам факт. Как встретит? Не пошлёт ли подальше? Эти вопросы снова и снова всплывают в голове.

Навигатор не подводит, и скоро я бодро мчу по узкой дороге с уже знакомыми мне разноцветными домиками по бокам от неё. В этом садоводстве они в большинстве своём весьма скромные и многие уже требуют если не сноса, то серьёзного ремонта.

Вот уже и Любин дом скоро. Сердце пропускает удар, когда из-за цветущего куста жасмина на дорогу выходит моя красавица. На губах смущённая улыбка, обжигающий взгляд из-под веера чёрных ресниц. Любушка принарядилась: ладную фигуру обтягивает синий сарафан с принтом из белых лилий по подолу, золотистые волосы мягкими волнами струятся по схваченным жарким солнышком плечам.

Организм всем своим существом салютует ей. Кровь с ускорением бежит по жилам, пробуждая желание, мурашки от затылка рассыпаются по всей спине, пальцы до побеления костяшек сжимают руль. Моя ж ты девочка. Понимаю, как на самом деле соскучился. По ощущениям, словно месяц не виделись.

Люба пальцем указывает себе за спину, и я, проехав вперёд, через распахнутые ворота, вползаю на своём танке по хлипкому бревенчатому мосту на участок. Лишь бы выдержал. Вчера он мне не очень внушал доверия, когда я в поисках Гуччи, пару раз прошёлся по его старым растрескавшимся брёвнам.

Люба не спеша обходит машину и замирает возле капота, скользя взглядом по его чёрной лакированной крыше.

— Царевич, не подведи! Сейчас всё будет. И хавчик, и свежий воздух, — бросаю через плечо, замычавшему в кресле Елисею. Ступаю на мост и смотрю в упор на Любу. Слова все вылетели из головы, под рёбра будто со всей дури кулаком вдарили, а в штанах люто прибыло. Такая Любушка желанная, родная, домашняя, но почему-то молчит.

— Ждала? — выдыхаю и впервые в жизни не знаю, что ещё сказать.

— Ждала, — Люба обнимает себя за плечи.

Вот же я остолоп. Это я её обнять должен, зацеловать, но всё равно стою как истукан.

— Люб, я понимаю, что… — сбиваюсь, бью себя ладонями по щекам. — Понимаю, что это слишком для одного дня знакомства.

— Мы взрослые люди, Богдан, — Люба смахивает с капота приземлившийся на него листик и… улыбается. — С моими детьми ты уже знаком, почему бы мне не познакомиться с твоими.

Преодолев в секунду разделяющее нас расстояние и, сжав Любино лицо в ладонях, впиваюсь в её губы жадным поцелуем. Тонкие руки сплетаются в замок на моей шее, а я веду ладонями по открытой спине, стискиваю пальцами упругие бёдра.

— Люба, — шепчу, отрываясь от губ и вдыхая аромат её волос. — Ты моё всё. Я верил, что ты не отвернёшься.

— Неси ребёнка в дом, — Люба упирается мне в грудь кулаками. — Жарко ему в машине-то небось.

— Любонька, добрый вечерочек! У тебя никак опять гости? — доносится со стороны калитки голос Раисы Ивановны.

— Да, представьте себе. Сразу двое мужчин в гости пожаловали, — Люба подмигивает мне. — Подкинем поленьев в огонь?

— Легко, — открываю заднюю дверцу машины и отстёгиваю ремни кресла. Царевич, походу, оголодал, потому что с остервенением грызёт резиновую приблуду. Кажется, продавщица её называла грызунок. Взяв на руки царевича, выхожу под светлые очи Раисы Ивановны. На её лице выражение полнейшего любопытства сменяется изумлением.

— Здрасьте, — кивает мне соседка и воззряется на Елисея. — А… а… это кто тут у нас такой больсой-пребольсой? — одарив малыша картавым комплиментом, Раиса Ивановна впивается взглядом в Любу. — Хорошенький какой мужчина. Такой же белобрысенький, как Артур в детстве.

— Так, а в кого ему брюнетом быть? — Люба изящно поворачивается и, печатая шаг, идёт к крыльцу. Её темноволосому мужу сейчас, наверное, нехило икнулось.

— Ох, — щёки Раисы Ивановны заливает маковым цветом. — У меня же картошка на плите. Побежала я.

— А чего хотели-то? — осведомляюсь, прижимая Елисея к груди.

— Да это… Поздороваться просто, — Раиса Ивановна пятится прочь от калитки и, взмахнув на прощание рукой, припускает в сторону магазина. Если наша соседка и жарит картошку, то точно не дома. Он в другой стороне.

Но мне плевать на сплетни. Чуть ли не бегом несусь в дом и сталкиваюсь на пороге с Любой. Она отступает.

— Ну, знакомь, папаша.

— Это Елисей. Или просто царевич.

Царевичу, видимо, не зашло как я его представил, и он заходится в диком плаче. Люба зажмуривается и затыкает ладонями уши. Елисей и правда орёт нереально громко. Приходится снова прибегнуть к военной хитрости, и я запеваю «Санта Лючия».