Sin With Me

Грейс

Я прячусь за пальмой у дома и почти десять минут отчаянно пытаюсь взять под контроль свои физиологические функции, чтобы выйти из укрытия и не выглядеть так, будто вот-вот упаду в обморок.

Потому что так оно и есть. Так и есть. Мне приходится напрягать все силы, чтобы просто стоять, прислонившись спиной к дереву. Колени как желе. Давление зашкаливает. Руки трясутся, как листья на ураганном ветру.

Этот поцелуй был термоядерным. У меня было больше мужчин, чем звезд в Млечном Пути, но я никогда не испытывала ничего даже отдаленно похожего на то, что почувствовала, когда Броуди прильнул к моим губам.

Я и представить не могла, что это будет так интенсивно, так ошеломляюще, так страстно. Нет, «страстно» – слишком слабое слово. Но как бы то ни было, я бы ни за что не догадалась.

Если бы я знала, то ни за что бы этого не допустила.

— Это плохо, — признаюсь я маленькой зеленой ящерице, греющейся на камне рядом с моим деревом. — Это очень плохо. Это как в начале фильма «Челюсти», когда девушка идет купаться и звучит эта жуткая музыка: дун-дун, дун-дун!

Ящерица считает меня идиоткой. Она закрывает глаза и засыпает. А может, просто притворяется, что спит, чтобы не видеть, как у этого глупого человека рядом с ее камнем случается нервный срыв.

Я закрываю лицо руками и стону.

Вкус Броуди – это рай. Его запах – это рай. То, как он прижимался ко мне, его удивительная сила, жар, стук его сердца – это рай. На несколько коротких мгновений я перенеслась в место, о существовании которого даже не подозревала, которое не могло быть реальным, а теперь я снова здесь, на земле, и все мои с трудом возведенные стены лежат вокруг меня пыльными грудами обломков.

Я годами, с болью в сердце, возводила эти стены, кирпичик за кирпичиком, камень за камнем, скрепляя их толстым слоем раствора, а Броуди Скотт разрушил их одним поцелуем.

Если бы я переспала с ним, он навсегда лишил бы меня интереса ко всем остальным мужчинам.

А это, очевидно, значит, что я никогда так не поступлю.

Что также, очевидно, означает, что я больше никогда не смогу его поцеловать, потому что, если бы Нико не вошел в тот самый момент, я бы превратилась в того самого дикоголика, как говорила Кэт, и уже через десять секунд стояла бы на коленях, демонстрируя свои выдающиеся оральные навыки.

Я опускаю руки. Делаю глубокий, очищающий вдох. Повторяю мантру, которую проговариваю каждое утро, когда просыпаюсь и еще помню свое имя.

Глядя на океан, я яростно шепчу: — Ты лев. Ты тигр. Тебе дана эта жизнь, потому что ты достаточно сильна, чтобы прожить ее. А теперь иди и дай всем услышать твой гребаный рык!

Затем я, пошатываясь, отправляюсь на поиски выпивки, потому что, давайте посмотрим правде в глаза, одного самоубеждения недостаточно.

К семи часам солнце уже давно село за горизонт над Тихим океаном, вечеринка в самом разгаре, а я в отличном настроении благодаря Маркусу, с которым мы недавно подружились. Он взглянул на меня, когда я, бледная и скованная, шла по дорожке к дому, словно зомби, и повел меня к бару, расположенному напротив сцены.

Он протянул мне бокал ледяного шампанского и с тех пор не отходит от меня ни на шаг.

— Итак… ты уже хочешь об этом поговорить? — спрашивает Маркус, с интересом глядя на трех девушек у бассейна. Они стоят близко друг к другу, хихикают, потягивая напитки, и каждые несколько секунд поглядывают в его сторону, демонстрируя интерес к нему так же ненавязчиво, как показывают сцены убийств в фильмах Тарантино.

— Нет. — Я допиваю шампанское и облизываю губы. — Но я думаю, тебе стоит подойти туда и показать этим трем поросятам, что таит в себе большой злой волк под своей мохнатой шкурой, пока они не перестали хлопать своими накладными ресницами.

У меня вырывается отрыжка, довольно громкая.

— Серьезно, ты когда-нибудь видел, чтобы так энергично махали руками? Готова поспорить, что с такой кинетической энергией они могли бы разогнать двухмоторный самолет. Кажется, та, что справа, в черной мини-юбке, вот-вот взлетит.

— Я бы спросил, не ревнуешь ли ты, — усмехается Маркус, — но знаю, что ответ будет отрицательным.

Я неопределенно машу рукой в знак согласия.

— Но держись подальше от этой грудастой блондинки. Она выглядит сумасшедшей. Или у нее косоглазие? Отсюда не видно. Брюнетка выглядит так, будто может облизать хромированную сцепку трейлера – ты только посмотри на эти губы! Я бы на нее запала.

Маркус смотрит на меня краем глаза.

— Я знаю, что твое состояние как-то связано с Броуди. Он смотрел на тебя так, будто ты только что спустилась с облаков и начала играть на арфе. Никогда не видел, чтобы мужчина смотрел на женщину с такой…

Я перевожу на него взгляд, затаив дыхание. Когда он произносит: — …надеждой, — я не знаю, что делать: смеяться, плакать или надеть на шею большой камень и прыгнуть в бассейн.

— Надежда – для дураков.

Маркус вздыхает.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Грейс?

Я фыркаю и закрываю один глаз, потому что двор начинает слегка кружиться.

— Сколько еще раз ты будешь меня поучать? — произношу я.

Он забирает у меня пустой бокал.

— Ты думаешь, что если с тобой однажды случилось что-то ужасное, то это обязательно повторится. Но жизнь устроена совсем не так.

Я бросаю на Маркуса испепеляющий взгляд, но он не отступает.

— Эй, теперь я твой друг. Я могу говорить правду, не опасаясь, что это будет стоить мне секса с тобой.

— Я бы никогда не стала лишать тебя секса в качестве наказания! — обиженно говорю я.

Он не обращает внимания на мои слова.

— Вероятность того, что ты влюбишься и выйдешь замуж…

— Выйду замуж! — восклицаю я со смехом.

— …такая же, как и вероятность того, что тебя застрелят при ограблении круглосуточного магазина, или ты выиграешь в лотерею, или споткнешься, ударишься головой о камень и умрешь, или узнаешь, что тебя усыновили, или станешь президентом, или первой вылечишь рак.

Я моргаю.

— Мне кажется, все эти утверждения в корни неверны. Откуда у тебя такая статистика?

— Я хочу сказать, что жизнь непредсказуема. Вселенная не выбрала тебя специально для того, чтобы с тобой случилась трагедия, как будто она сказала: «О, сегодня двадцать четвертое февраля, пора поиздеваться над Грейс Стэнтон». Бывает плохое. Бывает хорошее. Это жизнь. Нельзя взять что-то одно и считать это доказательством того, что жизнь устроена так или иначе. Жизнь просто есть. И она продолжается.

Он наклоняется ко мне и понижает голос.

— Пока ты не умерла, у тебя есть возможность узнать, какая может быть жизнь с мужчиной, который смотрит на тебя так, будто из твоей чертовой головы светит солнце.

Маркус целует меня в висок и уходит, направляясь к трем девушкам на противоположной стороне бассейна.

— Черт, — бормочу я, потому что терпеть не могу, когда другие оказываются правы.

— Дорогая! Боже мой, что ты тут делаешь в полном одиночестве?

Кенджи появляется из ниоткуда в фиолетовом комбинезоне с пайетками, белых ботинках на платформе и длинном плаще с перьями. Он визжит и отчаянно размахивает руками, словно ночная сова, защищающая свое гнездо. Я прикладываю руку ко лбу и морщусь.

— Да так, ничего. Просто кое-кто, кто знает меня достаточно хорошо, чтобы сделать больно, отчитал меня по полной.

— Фу. Неужели тебе это не противно? — Кенджи встает на цыпочки и целует меня в обе щеки. Отстранившись и увидев мое выражение лица, он спрашивает: — Кто умер?

— Никто не умер.

— Тогда что, черт возьми, случилось с твоим лицом, подруга? Ты выглядишь так, будто только что узнала, что твоя мать была замужем за ее братом!

Когда ничего не помогает, всегда можно положиться на Кенджи, который добавит в ситуацию немного юмора.

— Кто-то только что открыл мне глаза на суровую правду жизни, которую я бы предпочла не слышать.

Кенджи подносит руку ко рту. Его глаза округляются.

— О боже. Неужели «Ван Дирекшен» распались?

— Пожалуйста, уходи.

— Ну наконец-то! — Кэт подходит и щиплет меня за руку. — Я тебя повсюду искала!

— Я все время была здесь. — Я угрюмо показываю на пустое место. — Тусовалась. Справлялась с превратностями судьбы единственным доступным разумному человеку способом – с помощью алкоголя.

Кэт и Кенджи переглядываются.

— Где Маркус? — спрашивает Кэт.

— Ушел в поисках более зеленых пастбищ. — Я киваю в сторону трех поросят. Маркус присоединился к их компании у бассейна. Судя по всему, сегодня у него будет секс вчетвером.

Глядя на них, Кенджи говорит: — Милый младенец Иисус. Эта блондинка пугает. Она что, косоглазая?

— Как сиамская кошка! — весело говорю я, затем выхватываю у Кэт бокал, выпиваю содержимое и давлюсь. Она пьет виски неразбавленным.

Точнее, это я пью виски неразбавленным.

— Погоди, почему он там с этими девчонками, а ты здесь с таким лицом, будто перестали выпускать презервативы с ребристой поверхностью? — спрашивает Кэт.

Кенджи самодовольно говорит мне: — Я же тебе говорил.

— Следующий, кто скажет мне, как выглядит мое лицо, лишится головы! — Я бросаю испепеляющий взгляд на Кэт. — Или следующая!

Затем подходит Барни, слегка прихрамывая, что почему-то придает ему сексуальный и загадочный вид, и говорит: — Дамы. — Он смотрит на Кенджи. — О. Я и не знал, что это костюмированный бал.

Кенджи улыбается.

— Каждая вечеринка – это костюмированный бал, дорогой. Жизнь – это сцена. Каждый раз, выходя из дома, ты выбираешь, что сказать миру своим нарядом.

Барни оглядывает его с ног до головы.

— И сегодня ты решил заявить на весь мир, что снимаешься в ремейке «Шоу ужасов Рокки Хоррора»?

Кенджи хлопает его по руке.

— Ты чудовище! На мне костюм от Александра Маккуина! Ты бы не отличил модный наряд от кирпича, если бы он ударил тебя по голове!

— Повезло мне, — шутит Барни и переводит взгляд на меня. — Ангелочек. Рад тебя видеть.

— Барни. Приятно, что тебя видят.

Он щурится, глядя на меня. Я вздыхаю.

— Пожалуйста, не говори этого.

— Чего не говорить?

Кенджи объясняет: — У Грейс какой-то экзистенциальный кризис, и она, судя по всему, обделалась.

Барни выглядит обеспокоенным. Он подходит ближе и трогает меня за руку.

— Ты в порядке?

Я не могу не заметить, как переглянулись Кэт и Кенджи, как они выгнули брови и поджали губы, но мне уже все равно.

— Смотря, что ты имеешь в виду под «в порядке»?

— Дорогая, мы принесем тебе еще выпить. — Кэт хватает мой пустой бокал и уводит Кенджи за руку. Она подмигивает мне, затем смотрит на Барни и шевелит бровями. — Скоро вернусь!

Боже, мои друзья безнадежны.

Когда они уходят, Барни бормочет: — Как дела, Ангелочек?

— Жизнь удалась.

— Хочешь поговорить об этом?

От него пахнет каким-то пряным одеколоном. Аромат легкий, сексуальный и дорогой. Я долго смотрю на Барни, пытаясь решить, стоит ли говорить ему правду, и вдруг с моих губ срывается нечто настолько неожиданное, что мы оба вздрагиваем.

— Ты когда-нибудь был влюблен?

Он склоняет голову набок. На его щеке появляется озорная ямочка.

— Вообще-то, сейчас я близок к этому.

Я закатываю глаза.

— Я серьезно, Барни. Мне нужен совет.

Он молча смотрит на меня, а затем подходит ближе, и мы стоим плечом к плечу, глядя на вечеринку из-за густых зарослей алой бугенвиллеи, свисающих со стены. Он говорит тихо, так что я едва слышу его сквозь музыку, смех и разговоры: — Однажды.

В этом слове я слышу океан боли. Я знаю, что бы там ни случилось, ничего хорошего в этом нет.

— Значит, ты не стал бы рекомендовать поддаваться этому чувству.

Он удивленно смотрит на меня.

— Конечно стал бы.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Но… может, я ошибаюсь, но, мне показалось, все закончилось не очень хорошо.

Барни сглатывает. Затем сжав зубы говорит: — Да. Она умерла.

— О Боже, Барни, — выдыхаю я, опустошенная. — Мне так жаль. Я такая идиотка. Прошу прощения, что заговорила об этом…

— Ты не могла знать. И не извиняйся. Я не жалею об этом. Ни на минуту. До того, как она умерла, я была счастливее, чем когда-либо в своей жизни.

Я ошеломленно смотрю на него, охваченная противоречивыми эмоциями.

— А теперь?

Он смотрит вдаль. Его профиль красив и невероятно печален. Барни тихо произносит: — А теперь у меня остались прекрасные воспоминания. Я все еще думаю, что мне повезло. — Он медленно вдыхает, выдыхает и на мгновение закрывает глаза. — И я стал лучше, потому что любил ее.

Эти слова убивают меня. Я вот-вот умру прямо здесь, на этом идеальном клочке газона, и им придется уносить мой труп на носилках.

Барни смотрит на меня, замечает выражение моего лица и вздыхает.

— Любовь – это не то, что ты выбираешь, Ангелочек. Она сама выбирает тебя. И даже если любовь длится недолго, она того стоит. Даже если она закончится плачевно, она того стоит. Даже если это разобьет тебе сердце и превратит в кровавое месиво, любовь того стоит.

Мой голос дрожит, когда я спрашиваю: — Почему?

Он пожимает плечами и слегка улыбается.

— Потому что это любовь. Любовь – единственное, что действительно имеет значение в этой жизни. Любовь – это все.

Я стону и закрываю лицо руками.

— Эй, — Барни обнимает меня и прижимает к себе. Это не романтический жест, а дружеский, и я благодарна ему за поддержку. Он тихо спрашивает: — В кого ты пытаешься не влюбиться, Ангелочек?

Затем – потому что жизнь решила, что будет весело пнуть меня, когда я лежу на земле, – позади нас раздается напряженный голос Броуди.

— Грейс.

Мы с Барни отстраняемся друг от друга.

Броуди сменил шорты и футболку, в которых был раньше, на черную рубашку на пуговицах и обтягивающие черные джинсы. Рукава рубашки закатаны, а сама она расстегнута до середины груди, обнажая замысловатую татуировку – ангельские крылья и что-то написанное, что я не могу разобрать, потому что свет падает на него сзади.

Броуди смотрит на меня, потом переводит взгляд на Барни, потом снова на меня. Я не могу понять, куда смотрит Барни, потому что слишком потрясена выражением лица Броуди, в котором смешались ужас и отчаяние с примесью горькой ревности.

— Я просто хотел сообщить, — говорит Броуди, — что мы собираемся отыграть сет, ты хочешь посмотреть выступление… — Он снова смотрит на Барни. У него дергается мышца на челюсти. — Или нет?

— Да! — выпаливаю я. — Я хочу!

Они оба смотрят на меня. Никто ничего не говорит. Жар поднимается от шеи к лицу.

Не сводя глаз с Броуди, я добавляю более сдержанно: — То есть я бы с удовольствием. Да. Спасибо, что спросил.

Барни чешет затылок.

— Мне кажется Нико машет мне, — говорит он, затем разворачивается и резко уходит.

Броуди скрещивает руки на груди, проводит рукой по волосам, потирает лицо и стонет.

Ты лев. Ты тигр. Тебе дана эта жизнь, потому что ты достаточно сильна, чтобы прожить ее.

Я собираю всю свою смелость и решаюсь прыгнуть с обрыва, который прямо передо мной.

Тихим голосом я говорю: — Дело не в Барни. И не в Маркусе. И не в ком-то другом. Дело в тебе.

Броуди резко поднимает голову. Он смотрит на меня, приоткрыв рот, напряженный, с горящими от желания прекрасными зелеными глазами.

Я делаю глубокий вдох и говорю: — Ты был прав, когда сказал, что я боюсь. Я прыгала с парашютом, летала на дельтаплане, занималась банджи-джампингом и поднималась на самую высокую вершину гребаной горы Килиманджаро во время ледяного шторма с гидом по имени Рустер, который был пьян как сапожник, но никогда еще я не боялась так сильно, как того, что чувствую к тебе.

Слова уже слетели с моих губ. Их не вернуть обратно. Назад дороги нет, поэтому я продолжаю.

— Я не готова начинать… что бы это ни было. Я не пытаюсь заигрывать с тобой, не вожу тебя за нос и не посылаю противоречивые сигналы. Это платье было дурацкой идеей, но оно честное. Я хочу тебя и не хочу одновременно. Я не хочу хотеть тебя так сильно, как хочу сейчас. Но больше всего я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Я не хочу, чтобы пострадал ты.

Я сглатываю ком в горле.

— Я не вынесу, если причиню тебе боль.

Тело Броуди напряжено до предела, он буквально вибрирует от напряжения. Он подходит ко мне ближе. Его ноздри раздуваются. Глаза горят. Дыхание сбивается. Его голос звучит грубо.

— Спасибо за честность. Я знаю, тебе было нелегко это произнести. А теперь я собираюсь сказать, что я большой мальчик и могу сам принимать решения.

Я вздыхаю.

— Броуди…

— Нет, Грейс, — тихо и настойчиво шепчет он, сокращая расстояние между нами. — Мне все равно. Мне все равно, если у нас будет только одна потрясающая ночь и ты завтра ни черта не вспомнишь, потому что я буду помнить. — Он хватает меня за руку и прижимает к себе. — И я знаю, что оно того стоит.

Затем Броуди прижимается своими губами к моим.

Со мной происходит все то же, что и в первый раз, и даже больше, потому что теперь между нами все открыто, мое сердце обнажено и хрупко, как голый младенец, брошенный на снег. Броуди обхватывает мою голову и целует с такой страстью, что у меня кружится голова, и я задыхаюсь от его поцелуев.

Я в огне.

Я огонь.

А он – топливо, от которого я горю.

— Черт, — шепчет Броуди, прижимаясь губами к моим губам. — Черт, Грейс. Скажи, что ты тоже это чувствуешь.

Я могу лишь тихо постанывать и прижиматься к нему. Он снова целует меня. И как раз в тот момент, когда я думаю, что мои колени вот-вот подогнутся, Броуди отстраняется. Он улыбается мне, его щеки пылают.

— Ты поднималась на Килиманджаро?

— Я в некотором роде адреналиновая наркоманка, — смущенно признаюсь я. Его улыбка становится шире.

— Хорошо, — хрипло произносит Броуди. — Потому что у меня такое чувство, что нас ждет чертовски безумная поездка.