Sin With Me

Броуди

Ужин есть ужин. Это еда. Ресторан находится в Малибу, так что знаменитости там ползают повсюду, как тараканы, но я не могу сказать, кто там был, во что они были одеты и все такое.

Могу сказать только, что я влюблен.

Я влюблен.

И я совершенно точно не заслуживаю Грейс, что, наверное, очевидно для любого, кто хоть раз на нас взглянет. Да, я неплохо выгляжу, у меня есть деньги, и я играю в группе, которая пользуется популярностью, но все это не идет ни в какое сравнение с тем, кто она такая.

Реальность, в которой живет Грейс Стэнтон, растопила бы сердце даже самого зомбированного, обмороженного Белого Ходока из вселенной Джорджа Мартина.

Когда мы вошли, все в ресторане уставились на нее. Я имею в виду всех: от хостес с шеей жирафа до людей, толпившихся в три ряда у барной стойки, и игрушечного йоркширского терьера, который сидел на коленях у какой-то слишком загорелой светской львицы и ел с ее тарелки. Грейс просто входит в помещение и мгновенно завладевает вниманием. В Лос-Анджелесе много потрясающих женщин, но я никогда не встречал ни одной, которая могла бы заставить замолчать десяток собеседников, просто оказавшись с ними в одном помещении. Она – магнит, притягивающий все взгляды, поглощающий весь свет, вбирающий в себя каждую молекулу.

Она сияет. И сияет так ярко, что затмевает все вокруг. А я стою рядом с ней, дурак в костюме за пять тысяч долларов, и греюсь в лучах ее света, как рептилия, которая греется на солнце, чтобы не замерзнуть насмерть от своей холодной-прехолодной крови.

К сожалению, темное пятно моей вины – это единственное, что не может осветить прекрасный свет Грейс, но, по крайней мере, оно не бросает тень на нее. Я полжизни совершенствовал свою «солнечную» маску, и пятна на ней видны только мне.

— Ты молчишь, — замечает она.

Мы сидим за столиком в углу элегантного обеденного зала. Я заказал вино, и официантка его налила, но мы оба не притронулись к бокалам. Думаю, мы оба в легком шоке от того, что произошло в машине.

На мой взгляд, дальше может произойти только одно.

Я беру Грейс за руку через стол и смотрю ей в глаза.

— У меня есть предложение.

Сначала ее лицо бледнеет. Затем на щеках проступают два ярких пятна.

— Нет, — усмехаюсь я, сжимая ее руку. — Не в этом смысле.

Меня задевает, что в ее глазах читается облегчение.

— Не надо делать вид, будто ты только что получила помилование от комиссии по условно-досрочному освобождению!

Словно пытаясь оттянуть время, Грейс отпивает из своего бокала воды. Затем медленно ставит его на стол, проводит большим пальцем вверх-вниз по ножке и, глядя на наши соединенные руки, тихо говорит: — Тебе будет приятно узнать, что я испытала вовсе не облегчение.

Я не могу описать охватившие меня чувства. Как будто огромная невидимая рука только что проникла в мою грудь и сжала сердце в кулак. Я наклоняюсь к ней и понижаю голос.

— Нет? Тогда что же это было?

Грейс бросает на меня взгляд из-под ресниц, ее глаза сверкают.

— Ваше эго, мистер Скотт, определенно нуждается в том, чтобы его почаще поглаживали.

Я игнорирую ее слова и придвигаюсь к ней на стуле.

— Тогда поглаживай, детка, — бормочу я. — Я весь внимание.

Она опускает взгляд на мою промежность.

— Ну. Не совсем весь.

Когда Грейс снова поднимает на меня глаза, ее щеки снова розовеют.

— Черт возьми, — хрипло говорю я. — Ты хоть представляешь, какая ты идеальная?

Она морщит нос.

— Ты все время повторяешь это слово. А я все время пытаюсь рассказать тебе обо всех своих недостатках…

— Ты идеальна для меня.

Это заставляет ее замолчать. Грейс покусывает нижнюю губу, и мое сердце бешено колотится. Она почти у цели. Я могу это сделать. Я могу сделать ее счастливой навсегда, и мы оба будем свободны.

— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне, — выпаливаю я.

Когда она в изумлении открывает рот, я продолжаю, прежде чем она успевает возразить.

— Сейчас. Сегодня вечером. Забудь о поисках жилья. Давай перевезем твои вещи в главный дом и просто сделаем это. По-настоящему.

У Грейс на виске есть вена, которая пульсирует, когда она испытывает сильные эмоции. Сомневаюсь, что она об этом знает, потому что, скорее всего, удалила бы ее много лет назад. Сейчас это дает мне очень четкое представление о том, что происходит внутри ее тела. И это еще не все: ее дрожащая рука и прерывистое, учащенное дыхание.

— Я…

— Скажи «да».

Грейс недоверчиво усмехается.

— Ух ты. Эти походы на свидания – то еще испытание. Неудивительно, что я всегда их избегала.

Я вижу, что она в замешательстве, и откидываюсь на спинку стула, чтобы дать ей время прийти в себя. Последнее, чего мне хочется, – это отпугнуть ее, когда я так близок к тому, чтобы получить все, о чем мечтал.

Чтобы разрядить обстановку, я говорю: — На самом деле это была идея Магды. Думаю, она увидела шанс удвоить команду по борьбе с Броуди и не хотела упустить его.

Подходит официантка, чтобы принять у нас заказ. Я внимательно наблюдаю за Грейс, пока она изучает меню, расспрашивает о блюдах, задает вопросы о том или ином блюде, прекрасно понимая, что тянет время, чтобы не возвращаться к прежней теме.

Наконец выбор сделан. Я тоже делаю заказ, и мы снова остаемся одни. Я наклоняюсь вперед. Но прежде чем успеваю что-то сказать, Грейс произносит: — Прежде чем ты повторишь свое невероятно лестное, невероятно потрясающее и в целом умопомрачительное предложение, может, мы просто… поговорим?

— Поговорим? — повторяю я, глядя на нее. Тревога сжимает мне сердце.

— Да, Броуди. Поговорим. Как люди обычно разговаривают. На свидании.

Наши взгляды встречаются. В ушах у меня вдруг зашумело от звуков ресторана: звяканья столовых приборов, смеха посетителей, музыки из скрытых динамиков, нежных гитарных аккордов и отдаленных звуков скрипок.

Отбросив осторожность, я тихо произношу: — Ладно. Давай поговорим. Я начну. Переезжай ко мне.

Грейс вздыхает.

— Ой.

Я издаю звук, похожий на звонок.

Дзинь.

— Неправильный ответ. Попробуй еще раз.

Она пронзает меня одним из своих серьезных взглядов.

— Почему ты так стараешься, чтобы это произошло?

— Потому что это уже происходит, нравится тебе это или нет. Независимо от того, притормозим мы или нет. Независимо от того, позволяем ли мы своим страхам взять верх, мы хотим быть вместе, мы делаем друг друга счастливыми, мы – два человека, которые натворили немало глупостей, и нет причин, по которым мы не могли бы хотя бы попробовать.

Грейс смотрит на нож, лежащий рядом с ее тарелкой, и задумчиво поглаживает его.

— Ладно. Твои утверждения справедливые. Просто это неожиданно.

— Когда понимаешь, что хочешь провести с кем-то всю оставшуюся жизнь, хочется, чтобы эта жизнь началась как можно скорее.

Ее взгляд мог бы прожечь сталь.

— Я знаю, это цитата из фильма «Когда Гарри встретил Салли».

Встретившись с ней взглядом, я отвечаю: — Как ты думаешь, почему я это сказал, милая?

После долгой паузы Грейс тихо произносит: — Потому что ты знал, что я пойму это.

— Верно. Это настоящая любовь. Думаешь, такое случается каждый день?

Она закрывает глаза и улыбается.

— А теперь он цитирует «Принцессу-невесту».

— Я неотразим, я тебе это постоянно твержу. А еще тот факт, что ты помнишь все мои цитаты, доказывает, что мы созданы друг для друга. Скажи «да».

Грейс открывает глаза, запрокидывает голову и смотрит на меня с вызовом.

— Не хочу показаться занудой, но я также помню все цитаты Барни.

Я усмехаюсь.

— Держишь меня в тонусе? Я и не ожидал ничего другого. Соглашайся.

— Может, сначала попробуем закуски, прежде чем я приму такое важное решение, мистер Скотт?

Я беру белую льняную салфетку с тарелки, разворачиваю ее и кладу себе на колени. Затем посылаю Грейс свою самую обворожительную улыбку.

— Конечно. Съешь немного салата. А потом соглашайся.

Грейс громко смеется, запрокинув голову, и несколько человек за соседними столиками оборачиваются и смотрят на нее.

— Я только что предложил ей переехать ко мне, — объясняю я толстяку в фиолетовом костюме за соседним столиком. Он похож на баклажан в светлом парике.

— Ну, если она откажется, то я свободен, — произносит он, затем улыбается и посылает мне воздушный поцелуй.

Боже, как же я люблю этот город.

— Спасибо, чувак, — говорю я.

Я снова поворачиваюсь к Грейс, которая закрывает лицо руками. Ее плечи трясутся от смеха, который она пытается сдержать.

— Видишь, милая, у меня есть варианты. Но я выбираю тебя.

— Чувствуешь себя каким-то особенным? — спрашивает она, тяжело дыша.

— Именно.

— Ну, с тобой не скучно, надо отдать тебе должное.

Грейс выглядывает из-за ладони, и я ухмыляюсь. Широко.

— Эта фраза из фильма «Дело Томаса Крауна», — говорю я. — Он один из моих самых любимых. А теперь ты должна сказать «да».

Она берет булочку из корзины, стоящей в центре стола, и бросает в меня. Я ловлю ее, прежде чем она ударяется мне в грудь, и откусываю кусок, впиваясь в булочку с волчьим рычанием.

Краем глаза я замечаю, как толстяк за соседним столиком беззвучно округляет рот.

— Ладно, серьезно. Давай поговорим, Броуди. — Грейс откидывается на спинку стула, проводит рукой по волосам и складывает руки на коленях.

— Ого. Так ты выглядишь на сеансах со своими пациентами? Потому что сейчас ты кажешься устрашающей. — Я делаю глоток воды, чтобы смочить пересохшее горло.

Она загадочно улыбается.

— Расскажи мне о своей семье.

Я кашляю, чуть не забрызгав водой весь стол, но успеваю сдержаться. Грейс смотрит на меня, приподняв брови.

— Больная тема? Насколько я помню, ты говорил, что вы близки.

Внезапно мне кажется, что на меня направлен прожектор, а сам я привязан к стулу в пустой комнате и смотрю на стену с зашторенными окнами, за которыми на самом деле находится двустороннее зеркало, а за ним – ряд агентов ЦРУ. Хорошо, что на мне нет галстука, а то я бы невольно ослабил узел, что, я уверен, Грейс восприняла бы как дурной знак.

И она, конечно же, была бы права.

Я аккуратно ставлю бокал с водой на стол и встречаюсь с ней взглядом. Это проверка, и я ее не провалю. Сколько бы препятствий мне ни пришлось преодолеть, Грейс будет моей.

— Мы близки. Моя мама, Марго, до сих пор живет в доме, где я вырос…

— Погоди. Твою маму зовут Марго Скотт? Как автора детских книг?

— Да, это она. Что, теперь я тебе нравлюсь больше? — поддразниваю я.

Грейс улыбается.

— Вообще-то да. Твоя мать придает тебе особый лоск.

— Спасибо. Так ты переезжаешь ко мне?

В ответ она тяжело вздыхает и закатывает глаза.

— Я восприму это как «может быть». Можно я продолжу?

Грейс царственно взмахивает рукой.

— Благодарю вас, ваше высочество. Как я уже говорил. Маму зовут Марго. Младшего брата Брэнсон. Старшую сестру Бронуин. Брэнсон до сих пор живет с родителями, хотя ему уже двадцать пять, потому что он любимец семьи, его совершенно не воспитывают и у него нет причин съезжать. Бронуин живет в Коннектикуте с мужем и четырьмя детьми. — Увидев выражение лица Грейс, я спрашиваю: — Что?

— Твои родители назвали своих детей Броуди, Брэнсон и Бронуин?

— Я знаю. Это ужасно. В детстве над нами бы безжалостно издевались, но мы учились в школе, где у всех остальных были такие же ужасные имена. Моего лучшего друга в детстве звали Фентон Фарнсворт Третий.

Грейс смеется.

— Неправда!

— Клянусь Богом.

— Поверить не могу, что в Топике, штат Канзас, есть школы! Разве в глуши такое бывает?

— Извини, но Топика – столица штата, Лиса, и очень престижный город. У нас даже была водопроводная вода и туалеты в доме.

Грейс ухмыляется.

— А я-то представляла, как ты катаешься на быках и ешь жареные во фритюре «Твинки» на окружной ярмарке²¹.

— Сноб.

— Деревенщина.

— Как я уже говорил, — продолжаю я, стараясь не рассмеяться, — я учился в школе. Потом меня приняли на музыкальную программу Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе на первый курс, и в восемнадцать лет я переехал в ЛосАнджелес.

— С Магдой, — подсказывает Грейс, когда я делаю паузу, чтобы отпить воды.

— Да. Мама боялась, что я стану каким-нибудь жигало или наркоманом, потому что насмотрелась дневных телешоу о сбежавших из дома в Голливуде, и отправила со мной шпионку.

— А что твой отец? Чем он занимается?

Я очень стараюсь сохранять нейтральное выражение лица.

— Он был сенатором.

Грейс смотрит на меня, ожидая ответа, который повисает в воздухе между нами.

Был.

Через мгновение я тихо говорю: — Он умер несколько лет назад от цирроза печени. Мы не были… — Я опускаю взгляд и замечаю, что моя левая рука дрожит. Я прижимаю ее к коленям и сжимаю в кулак. — Мы не ладили. На самом деле мы не разговаривали много лет до его смерти.

— Мне жаль это слышать, — бормочет Грейс.

— Не стоит. Он был плохим человеком.

Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить, – откровенное признание, полное эмоций, мой голос режет слух, как скрежет ногтей по школьной доске. Чтобы не сказать чего-нибудь лишнего, я сжимаю зубы.

— Броуди, — произносит Грейс после напряженной паузы.

Я медленно вздыхаю и смотрю на нее. Она смотрит на меня со спокойствием Будды и говорит: — Давай оставим это на потом. Или вообще не будем об этом говорить, если хочешь. Я твердо убеждена, что прошлое – это просто прошлое. И мертвых нужно оставлять в земле, где мы их похоронили. Нам не нужно делиться подробностями наших печальных историй. Достаточно того, что мы пытаемся создавать что-то получше.

Не знаю почему, но это так трогает меня, что у меня перехватывает дыхание и сдавливает грудь.

— Спасибо.

Приходит официантка с нашими закусками, и я наконец-то могу перевести дух и ничего не говорить. Мои голосовые связки саднят, как будто я кричал.

Какое-то время мы едим молча, каждый погруженный в свои мысли, пока Грейс не спрашивает: — Что это за татуировка у тебя на груди, над ангельскими крыльями? Похоже на какой-то язык.

У меня замирает сердце.

— Это вроде как… часть того, что прошлое осталось в прошлом, — тихо отвечаю я.

Я бы ответил ей, если бы она настаивала, но Грейс просто переходит к следующему вопросу, не теряя времени.

— А что за кулон у тебя на шее? — Я проглатываю кусочек салата «Цезарь» и рассеянно провожу большим пальцем по маленькому серебряному медальону, висящему на кожаном шнурке у меня на шее.

— Это святой Иуда.

Если Грейс и считает святого Иуду покровителем отчаявшихся и находящихся в безвыходных ситуациях, то никак этого не показывает. Я испытываю облегчение по миллиону причин, и ни одна из них не радует. Я должен был догадаться, что так просто она меня не отпустит.

— Где ты был до того, как приехал в больницу в день рождения Эбигейл?

Боже мой. Мозг этой женщины острый, как самурайский меч.

Паника подступает к горлу, вызывая у меня тошноту. На лбу выступает пот. Я не отрываю взгляда от тарелки и пытаюсь ответить ровным голосом.

— В церкви.

— А, — говорит Грейс с легким смешком. — Ты был на серфинге! А я-то думала, что ты занимался чем-то сомнительным.

Тошнота усиливается. Если я спрошу ее, почему она так считала, это может привести к неприятным последствиям. Но если я не спрошу, это будет подозрительно. Так что у меня нет выбора.

— С чего ты это взяла?

Грейс пожимает плечами и говорит: — Ты так странно себя повел, когда Нико спросил, что тебя задержало. Как будто смутился или, может быть, почувствовал себя… виноватым.

Ее тон и выражение лица кажутся безразличными, но ее серые глаза пронзают насквозь.

Грейс знает. Она расставила ловушку, положила приманку, и я попался. Чувствуя тошноту и с ужасом представляя, к чему приведет этот разговор, я кладу вилку и нож на тарелку и откидываюсь на спинку стула.

— Я не занимался серфингом, Грейс, — тихо говорю я. — Я был в церкви. Настоящей церкви.

Повторяя мои действия, она откладывает столовые приборы и откидывается на спинку стула. Со стороны Грейс выглядит безмятежной, слегка заинтересованной – просто еще одна женщина, слушающая, как ее спутник за ужином рассказывает о чем-то не особо важном. Но я вижу, насколько хрупка эта видимость спокойствия. Вена на ее виске пульсирует, а глаза стали стального цвета.

Она спокойно говорит: — А теперь объясни, почему ты, человек, который говорил, что у него с Богом разные взгляды, и который не был в церкви с детства, заехал туда между послеобеденным барбекю и рождением ребенка у твоего лучшего друга. Потому что, скажу начистоту, это кажется мне очень странным.

Я был так близок. Я был так чертовски близок к тому, чтобы заполучить ее, а теперь я открою рот, и все выплывет наружу, и она меня возненавидит. Все испорчено. Все кончено. Я проиграл.

Я не могу ей лгать. Умалчивание – это одно, но откровенная ложь прямо в лицо – совсем другое. Я не могу этого сделать.

У меня учащается пульс, я закрываю глаза и признаюсь.

— Из-за аварии.

На другом конце стола воцаряется тишина. Когда я открываю глаза, Грейс смотрит на меня в замешательстве.

— Прости, но я понятия не имею, что это значит.

Мне трудно дышать. Воздух не хочет поступать в мои легкие. Он ненавидит меня так же сильно, как и Грейс, которая вот-вот взорвется.

— Потому что, когда я вернулся из туалета в доме Нико, Хлоя и Кэт рассказали мне о том, что с тобой случилось, и я… я…

Грейс прикрывает рот рукой. Ее глаза широко распахнуты.

— Это напомнило тебе о том, что случилось с тобой?

Время останавливается. Мое сердце замирает. Кровь перестает течь по венам. Я молча киваю, умирая внутри от страха, что она начнет расспрашивать меня о подробностях.

— О, милый, — вздыхает Грейс. — Мне так жаль.

Она встает, преодолевает разделяющее нас расстояние в несколько шагов и обнимает меня за плечи. Я настолько потрясен, что не могу ни говорить, ни двигаться, ни делать что-либо, кроме как сидеть неподвижно, пока Грейс целует меня в щеку. Она обхватывает мое лицо руками. Я смотрю на нее, словно контуженный.

Она яростно шепчет: — Мои подруги не хотели тебя расстраивать! Они не знали, что ты тоже попал в аварию!

Ошеломленный, не понимая, что происходит, я хрипло спрашиваю: — Что?

— Я знаю, что мы не говорили о том, что с тобой случилось, и, насколько я понимаю, это может быть еще одна тема из списка «не спрашивай, не говори», да? Я терпеть не могу рассказывать о том, что со мной произошло. Уверена, ты чувствуешь то же самое, да?

Я сглатываю и честно отвечаю: — Да.

— Тогда мы не будем об этом говорить. Никогда, если ты не захочешь. Я имела в виду то, что сказала раньше, Броуди. Нам не нужно рассказывать друг другу свои печальные истории. К черту прошлое. Жизнь впереди, а не позади нас.

Поцелуй, которым Грейс касается моих губ, такой нежный, что у меня наворачиваются слезы. Из моего горла вырывается странный звук. Перед глазами все плывет. А в груди начинает разрываться сердце.

Потому что я понимаю, что для Грейс авария, в которую попал я, и то, что, по моим словам, я совершил в юности и за что так сильно себя виню, из-за чего называю себя трусом, – это две разные вещи.

Но это не так.