Sin With Me

Грейс

— Грейс, если ты не сотрешь это выражение со своего лица, я тебя ударю, — бормочет Кэт, стоя рядом со мной в роскошном частном родильном отделении, которое Эй Джей забронировал для Хлои. В отделении три комнаты, две ванные, повсюду вазы со свежесрезанными орхидеями и телевизор с плоским экраном почти такого же размера, как в моей гостиной.

Как и все остальное, что Эй Джей делает для Хлои, это выше всяких похвал.

У меня сердце замирает, когда я вижу, как этот здоровенный угрюмый пещерный человек превращается в плюшевого мишку, когда дело касается его женщины. Говорят, музыка может приручить дикого зверя, но у меня есть веские доказательства того, что на самом деле волшебное зелье – это любовь. Любовь может превратить даже самого свирепого зверя в мурлыкающий пушистый комочек.

— Какое выражение? — Я поворачиваюсь к своей лучшей подруге, удивленно приподняв брови.

Она шипит себе под нос.

— Ты выглядишь так, будто пытаешься сдержать выход газов во время службы в церкви! Я знаю, что ты не в восторге от детей, но сегодня особенный день для Хлои!

— Ой, да ладно тебе, Королева драмы. — Я пренебрежительно машу рукой. — Во-первых, я бы и на порог церкви не ступила, даже если бы сам Бог спустился с небес на золотой колеснице и приказал мне это сделать. От церквей меня бросает в дрожь. Все это лицемерие, чувство вины и подавленная сексуальность – фу. И еще кое-что: даже если я буду ненавидеть всех остальных, я буду любить Хлою и Эй Джея так, словно они вышли из моего собственного влагалища.

— Тогда что у тебя с лицом? — настаивает Кэт. — Тебе нужно в туалет?

Вместо того чтобы признаться, что у меня наворачиваются слезы от того, что этот день наконец настал, и что мое обычное невозмутимое стервозное выражение лица с трудом сохраняет свой статус-кво, я беспечно говорю: — Я просто не выношу запах больниц.

Это не ложь. В больницах стоит особый запах – антисептик с нотками агонии и смерти, – который навсегда врезался мне в память.

На самом деле это одно из самых первых моих воспоминаний.

Я достаю из сумочки флакон духов «Клайв Кристиан» и распыляю их в воздухе.

— И здесь не помешало бы более приятное освещение. Никто не хочет, чтобы новый человек появлялся на свет под резкими лучами флуоресцентных ламп. Это нецивилизованно. Я куплю свечи в сувенирном магазине внизу.

Кэт фыркает.

— О боже. Только не говори, что ты собираешься проверить, сколько нитей в простынях. — Я прищуриваюсь, глядя на больничную койку у окна.

— Теперь, когда ты об этом упомянула…

— Вот и мы, дамы! Все зарегистрированы! Сейчас медсестра приведет Хлою!

Отец Хлои, Томас, с безумной ухмылкой проносится мимо нас в комнату. Как обычно, он одет с иголочки: костюм «Бриони» на заказ, на этот раз великолепного темно-синего цвета, белоснежная рубашка и черные лоферы «Феррагамо». На нем также галстук, шелковый нагрудный платок и часы стоимостью более ста тысяч долларов. Он единственный из всех моих знакомых, кто пришел на рождение своего первого внука в таком виде, будто обедает в Каннах с председателем Европейского союза.

Этого скорее ожидаешь от матери Хлои, Элизабет. Она дочь британской графини и скорее умрет, чем позволит застать себя в неприличном виде. Она входит в комнату вслед за Томасом, проплывая мимо в розовом наряде от «Шанель», облаке аромата «Шалимар» и сверкающих нитях жемчуга.

— Грейс, — Элизабет берет меня за руки и целует в обе щеки. — Ты, как всегда, божественна. — Затем ее взгляд перемещается на мое колье, и она спрашивает: — Это из новой коллекции «Дивас Дрим» от «Булгари»?

Эта женщина с тысячи шагов заметит что-то дорогое или от кутюр. Неудивительно, что мы так хорошо ладим. Я киваю, улыбаясь.

— Да. Я также купила по одному для Кэт и Хлои. Подарки для всех нас.

Элизабет похлопывает меня по руке, кудахтая, как наседка.

— Ты такая хорошая подруга. Привет, Кэтрин. — Она поворачивается к Кэт и подставляет щеку для поцелуя. Та чмокает ее, и Элизабет протягивает ей свою сумочку, как гардеробщице в ресторане. Когда Элизабет уходит, Кэт смотрит на меня и закатывает глаза.

Я стараюсь не рассмеяться и, подражая аристократическому акценту Элизабет, говорю: — Дорогая, не могла бы ты отполировать мои туфли, когда у тебя будет минутка…

Кэт толкает меня локтем в бок.

— Заткнись. И почему ты ее любимица? Я знакома с ней дольше!

Я перекидываю волосы через плечо.

— Невозможно соперничать с совершенством, дорогая.

Кэт издает рвотный звук и швыряет сумочку Элизабет на ближайший стул.

Выйдя из соседней гостиной, которую он только что осмотрел, Томас с энтузиазмом хлопает в ладоши.

— Итак! Что будем пить? Скотч? Водку? Немного джина с тоником, чтобы разогреть кровь? У нас тут есть полностью укомплектованный мини-бар, дамы. Было бы грехом не воспользоваться!

Мы знаем отца Хлои не понаслышке, и ни один из нас не находит странным, что он первым делом предлагает выпить. Томас представляет собой забавную смесь Джеймса Бонда и Аль Капоне: всегда идеально одетый, гладкий, как шелк, с мартини в одной руке и заряженным пистолетом в кармане.

Может, он богатый и уважаемый адвокат, но я сразу узнаю тщательно продуманную маску. В конце концов, у меня тоже есть такая.

— Я не буду, спасибо, — говорит Кэт. Она бросает взгляд на маленький чемодан у своих ног. — Я хочу подготовить все к приходу Хлои. — Она подходит к кровати, бросает на нее чемодан и начинает распаковывать немногочисленные вещи.

Томас выглядит разочарованным, но пожимает плечами.

— Грейс? Что тебе принести?

Я бросаю свою сумочку на стул рядом с сумочкой Элизабет. Не уверена, что мои нервы выдержат следующие несколько часов без допинга, поэтому с благодарностью говорю: — Я бы не отказался от «Маргариты». И льда поменьше.

Он сияет.

— Будет сделано!

Когда Томас исчезает в соседней комнате, медсестра вкатывает в палату Хлою в инвалидной коляске. На ней синий хлопковый больничный халат и белые гольфы. Она бледная, вспотевшая и одной рукой поддерживает огромный живот.

Рядом с ней, держа ее за другую руку, идет ее жених – огромный светловолосый Эй Джей. Несмотря на то, что из-за операции на мозге, которую он перенес в прошлом году и в результате которой ослеп – он не видит даже на расстоянии вытянутой руки – походка у него развязная. Он улыбается от уха до уха. Выпячивает грудь, словно собирается ударить по ней кулаками и издать оглушительный рев Тарзана.

Посмотрите на него. Он уже гордый папа, а ребенок еще даже не родился. Этот мужчина станет потрясающим отцом.

Я быстро вытираю глаза, пока никто не заметил, что по моим щекам текут слезы.

Медсестра, фигуристая брюнетка лет тридцати с пугающе высокой челкой, залитой лаком, и нарисованными карандашом бровями, успокаивающе говорит: — Так, Хлоя, это твой родильный бокс. Ты пробудешь здесь еще какое-то время, пока не будешь готова перейти в родильную палату. Твоя доула вот-вот придет, чтобы засекать время схваток…

— Ч-е-е-е-р-т! — Хлоя сгибается пополам в кресле-каталке. Ее лицо искажается от боли.

Мы с Кэт задыхаемся. Эй Джей кричит: — Ангел! — и падает на колени рядом с ней. Медсестра, которая, очевидно, видела все это уже миллион раз, радостно восклицает: — А вот и еще одни!

Пока Хлоя стонет, мы с Кэт бросаемся к ней, крича и размахивая руками, как пара истеричных голубков.

— Дорогая, чем я могу тебе помочь?

— Хлоя, дыши глубже, вспомни, чему тебя учили.

— Тебе нужна вода?

— Тебе сделали эпидуральную анестезию?

— Может, переложить тебя на кровать?

— Я начала распаковывать твои вещи.

— Что мы можем сделать, чтобы тебе было удобно?

— Твой отец готовит напитки…

— Девочки! — гремит Эй Джей. Мы с Кэт тут же замолкаем. Уже тише он произносит: — Спасибо.

Его рассеянный взгляд обращается к Хлое. Он кладет свою большую ладонь ей на плечо и нежно сжимает.

— Хлоя, милая, ты в порядке?

Тяжело дыша, она цедит сквозь зубы: — Из моей матки пытается выбраться существо размером с арбуз. Нет, черт возьми, со мной не все в порядке.

Медсестра над ней качает головой и одними губами произносит: — С ней все хорошо.

— Дорогая! Боже мой! — Мать Хлои стоит за открытой дверью ванной, теребя свои жемчужные бусы.

— У нее только что были очень сильные схватки, мама, — говорит Эй Джей.

Еще одна вещь, от которой у меня замирает сердце, – это то, как Эй Джей называет свою будущую тещу «мамой». Под этой устрашающей татуированной оболочкой скрывается столько всего доброго, что я действительно надеюсь на лучшее для всего человечества.

— Я имела в виду ругательства! — в ужасе восклицает Элизабет.

— У меня схватки, мама, — рычит Хлоя.

Элизабет фыркает.

— Вульгарности нет оправдания, дорогая. Я рожала в общей сложности сорок шесть часов, если взять тебя и твоего брата, и ни разу не выругалась. Это неприлично.

По тому, как Хлоя смотрит на свою мать, я понимаю, что сейчас из ее рта вырвется что-то неприличное, и, чтобы разрядить обстановку, вмешиваюсь в разговор.

— Эй Джей, почему бы нам не переложить Хлою на кровать? Думаю, там ей будет удобнее.

Он вскакивает на ноги так быстро, словно у него вместо ног пружины.

— Обними меня за плечи, детка, — шепчет он Хлое, поднимая ее. Когда она оказывается у него на руках, он говорит: — Веди, Грейс.

Пока Кэт пытается убрать чемодан с кровати, я беру Эй Джея за руку и веду к кровати.

— Вот сюда. Чувствуешь?

Когда его колено упирается в край матраса, он наклоняется, аккуратно укладывает Хлою на кровать, обхватывает ее лицо руками и нежно целует.

— Скажи, что тебе нужно, — шепчет он.

— Только это, — вздыхает она, откидываясь на подушки.

— Вот моя девочка! — восклицает Томас, подходя к нам с двумя бокалами в руках. Он лучезарно улыбается Хлое и протягивает мне мой коктейль. Я залпом выпиваю половину.

Роды – дело непростое.

В дверях появляется женщина с длинными распущенными светлыми волосами и нежной улыбкой. Она нерешительно стучит в дверь.

— Здравствуйте. Меня зовут Надин. Я доула.

Она произносит слова так, словно не совсем уверена, что это правда. Элизабет оглядывает ее с ног до головы, хмуро глядя на ее сандалии и растрепанные волосы.

— Да! Добро пожаловать! Проходи! — говорит Эй Джей.

— Надин, не хочешь чего-нибудь выпить? — спрашивает Томас.

— Томас, — сквозь зубы произносит Элизабет.

— Вот черт! — стонет Хлоя. — А вот и еще одна!

— Хлоя Энн Кармайкл! — восклицает Элизабет. — Прекрати ругаться.

Доула подходит к краю кровати.

— Давай посмотрим, насколько раскрылась матка, хорошо?

— Ладно, ребята, — говорю я, — думаю, нам пора вас оставить. Мы будем в приемной с остальными.

Я наклоняюсь и целую Хлою в лоб.

— Что, не хочешь посмотреть на зияющую пасть моей шейки матки? — ворчит Хлоя.

— Спасибо за эту неприятную картину. — Я морщусь и делаю еще один глоток.

Кэт подходит к нам, отодвигает меня бедром и целует Хлою в щеку. Очень тихо она говорит: — У тебя все получится. Все будет идеально. Постарайся не нервничать, просто дыши. Хорошо?

Хлоя кивает, а потом морщится.

— Эй Джей! — ахает она.

Мы с Кэт отскакиваем в сторону, чтобы он нас не сбил.

— Я здесь, ангел. Я рядом.

Когда он начинает что-то шептать ей на ухо, я с улыбкой отворачиваюсь. Кэт берет меня под руку. Мы прощаемся с родителями Хлои, берем сумочки и тихо выходим из комнаты.

Когда мы закрываем за собой дверь и остаемся в пустом коридоре, Кэт прерывисто вздыхает.

— Ты в порядке?

Она с трудом сглатывает, на мгновение закрывает глаза и кивает.

— Да. Просто… гребаные больницы.

Я знаю, что это, должно быть, тяжело для нее в эмоциональном плане. Когда Кэт была подростком, она забеременела. Она решила оставить ребенка, договорилась об усыновлении и даже подружилась с парой, которая должна была стать приемными родителями.

А потом жизнь решила, что Кэт недостаточно хлебнула горя от того, что отец бросил ее, когда ей исполнилось восемь лет, биологический отец ребенка бросил ее, когда узнал, что она беременна, а мать умерла в тот же день, когда у Кэт начались роды, поэтому ее дочь умерла через три дня после рождения.

— Чертовы больницы, — соглашаюсь я, глядя ей в глаза.

Она смотрит на меня какое-то время.

— Ты в порядке? — шепчет Кэт, сжимая мою руку.

Обычно это невероятный подарок – иметь подругу, которая так хорошо меня знает, но иногда это превращается в настоящую головную боль. Ненавижу, когда люди думают, что я сделана не из титана, а из чего-то другого. Я широко улыбаюсь.

— Конечно.

Ее левая бровь взлетает вверх. Кэт в совершенстве овладела искусством выразительной мимики. Меня всегда удивляло, как с помощью пятисантиметрового участка волосяного покрова на лице можно так точно передавать самые разные эмоции – от любопытства до недоверия и презрительного пренебрежения. Сейчас она говорит мне, что я несу чушь.

— Я неуязвима, Кэт, — настаиваю я. — Ты же знаешь.

— Конечно, Пиноккио. Но у тебя нос растет. — Она многозначительно смотрит на бокал в моей руке.

Ведьма с орлиным зрением.

— Эй, не вини меня, я просто была вежлива. Томас терпеть не может пить в одиночестве.

— Томас? — передразнивает Кэт.

— Да, Томас. Так его зовут.

— Забавно, потому что я всегда называю его мистер Кармайкл. Ну, знаешь, из уважения.

Я ухмыляюсь и снова говорю голосом матери Хлои.

— Да, дорогая, прислуга всегда должна уважительно относиться к тем, кто выше ее по положению.

Она смеется и качает головой.

— Иди сама знаешь куда, бабуля.

— Восхитительное предложение, но я сейчас уже трахаюсь с роскошным и очень одаренным агентом.

— Нет! — восклицает Кэт. — Кто он такой? Почему ты нам о нем ничего не говорила? Ну же, рассказывай!

Она в восторге. И, что еще важнее, больше не задает вопросов о моем эмоциональном состоянии.

Именно на это я и рассчитывала.

Я рассказываю ей о своем последнем завоевании, пока мы идем по коридору в комнату ожидания, где нас ждет остальная команда.

За исключением Броуди Скотта, соло-гитариста «Бэд Хэбит», чьи пронзительные зеленые глаза я не могу выбросить из головы вот уже полтора года с тех пор, как мы впервые встретились.

Именно поэтому я и близко не подпущу его к себе. Такая сильная тяга слишком опасна для человека без прошлого и будущего, с черной дырой в груди, где раньше билось живое сердце.