Sin With Me

Броуди

После разговора с Грейс у меня еще час совещаний с руководством моего лейбла, но я могу думать только о ней.

Потому что я не смогу сдержать обещание, что мы останемся друзьями на весь следующий месяц?

Каждый раз, когда она прикасается ко мне, я теряю самообладание. А иногда ей даже не нужно прикасаться, одного ее голоса бывает достаточно. Никакая сила воли в мире не спасла бы меня от этого безрассудного желания обладать ею.

Ненавижу себя за то, что я такой гребаный эгоист. Ее жизнь в руинах, у нее нет ничего, кроме машины и одежды, и все, о чем я могу думать, – это раздеть ее.

Я придурок. Придурок без самоконтроля, худший из всех.

И я, после того как в тот день по дороге в больницу увидел священника, был уверен, что поступаю правильно. Что я могу творить добро. Что, сделав что-то хорошее для нее, я смогу искупить свою вину за то, что так плохо поступил в прошлом.

По дороге из Голливуда в Малибу я строго отчитываю себя. Как обычно, пробки жуткие, так что разговор затягивается. Я заезжаю за подарком для Грейс и возвращаюсь домой, когда уже темнеет.

Ее еще нет. Меня не удивляет, что я так разочарован.

Магда удивленно поднимает бровь, когда я вхожу, но я слишком погружен в свои мысли, чтобы обращать на это внимание. Я наливаю себе виски, выхожу в патио на заднем дворе и, потягивая напиток, смотрю на океан, слушая, как мой демон мрачно посмеивается у меня за спиной.

Грейс

Двадцать минут. Именно столько времени у меня ушло на то, чтобы подать заявление в страховую компанию о потере всего, что у меня было. Маникюр в салоне занимает больше времени.

К счастью, я вела очень подробные записи обо всех своих вещах, вплоть до фотографий, чеков о покупке и письменных оценок стоимости каждого украшения из моей коллекции, сделанных моим ювелиром. Я, конечно, не Элизабет Тейлор¹⁹, но у меня тоже были красивые вещи.

То, что я почти так же сильно скорблю по своей утраченной коллекции вибраторов, многое говорит обо мне.

Так странно ехать в Малибу, а не в Сенчури-Сити, когда я направляюсь «домой». Я мысленно заключаю это слово в кавычки, потому что не хочу думать о доме Броуди как о чем-то большем, чем временное пристанище. Это все равно что ставить телегу впереди лошади. Даже после трехчасового шопинга в поисках новой одежды я все еще под впечатлением от нашего сегодняшнего телефонного разговора. У меня до сих пор такое чувство, будто я хожу без кожи.

Если раньше я думала, что мне конец, то теперь с меня полностью сняли броню. Я просто комок оголенных нервов, чувствующий все слишком сильно.

Я проезжаю мимо отеля на шоссе Пасифик-Коуст и чуть не сворачиваю туда, но в последнюю секунду убеждаю себя не быть такой трусихой. Еще несколько ночей у Броуди, пока я не найду себе жилье, меня не убьют. А он заслуживает того, чтобы я хотя бы держала его в курсе своих планов.

Не то чтобы у меня были какие-то конкретные планы, но меня охватывает паника от осознания того, что я должна что-то предпринять, чтобы обезопасить себя.

Как люди могут вот так ходить по улицам, такие мягкие и открытые, воспринимающие все в ярких красках, в таком оглушительном объеме? Я чувствую себя… обнаженной, как яйцо, очищенное от скорлупы.

Когда я впервые выпрыгнула из самолета с высоты 6000 метров, у меня было точно такое же ощущение, только на этот раз на мне нет парашюта.

Примерно в полутора километрах от дома Броуди на шоссе Пасифик-Коуст у меня зазвонил телефон. Я отвечаю, нажав на кнопку громкой связи на руле.

— Грейс Стэнтон на связи.

По машине разносится глубокий баритон.

— Грейс.

— Маркус! Как дела? Еще не устал от трех поросят?

— Я только что увидел новости.

Он имеет в виду новости о моем доме. Об этом писали во всех местных газетах и рассказывали по новостям. В его голосе слышится беспокойство, когда он спрашивает: — С тобой все в порядке?

Я думаю, что ответить.

— Я справляюсь. Это не конец света. — Я слабо усмехаюсь. — Честно говоря, бывший любовник, с которым я дружу, но не трахаюсь, проблема не в том, что моя квартира взорвалась.

После паузы он понимающе вздыхает.

— Проблема в том, что ты считаешь свое сердце неприкосновенным.

Я широко раскрываю глаза.

— Ты пугающий, знаешь ли. Серьезно, как ты вообще понял, что я говорю о Броуди?

— Не хочу показаться грубым, но я провел много времени внутри тебя, Грейс. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь.

Я вздыхаю.

— Боже, ты говоришь так, будто я – автобусная станция.

Он усмехается.

— По крайней мере, ты – элитная автобусная станция. Я провел остаток выходных на автовокзале Грейхаунд в трущобах.

— Я же говорила тебе, чтобы ты держался подальше от этой косоглазой блондинки.

— Ну, мужчина не может каждый вечер есть филе-миньон. Время от времени жирный бургер из уличного фургончика – то, что надо.

Я не могу сдержать смех.

— То есть за десять секунд телефонного разговора мы перешли от сравнения вагин к общественному транспорту и куску мяса. Не знаю, насколько низко мы можем опуститься в этом разговоре. Если ты пошутишь про говяжьи шторы²⁰, я с тобой больше никогда не заговорю.

— О, — говорит Маркус с интересом. — Ты собиралась снова со мной поговорить? Несмотря на то, что выбросила меня в мусорное ведро, как вчерашнюю газету?

Я закатываю глаза.

— Ты, наверное, такой злой, потому что блондинка украла твой кошелек, да?

— Я просто беспокоюсь за тебя, — отвечает он. — Я знаю, что ты терпеть не можешь, когда все выходит из-под контроля, а с учетом твоего нового парня и того, что у тебя взорвалась квартира, я думаю, ты сейчас на пределе.

Маркус очень проницательный. Значит, я, возможно, была не такой уж непоколебимой и неприступной, как мне казалось. Если он так хорошо меня знает, может быть, он поможет мне взять себя в руки, взглянуть на ситуацию под другим углом.

— Ты же мужчина, верно? — спрашиваю я.

Маркус недоверчиво и обиженно фыркает. Я представляю, как он сидит за столом, смотрит на телефон и гадает, что за сумасшедшей он позвонил.

— В последний раз, когда я проверял, был им. Приятно знать, что я произвел такое неизгладимое впечатление.

— Я хотела сказать, что мне нужно мужское мнение.

Он с интересом хмыкает.

— Тебе нужно мужское мнение? С каких это пор?

— С сегодняшнего дня. И не надо выставлять меня такой ярой феминисткой, я постоянно учитываю мужское мнение, когда принимаю решения.

— Серьезно? Назови хоть один случай.

Я пытаюсь вспомнить какой-нибудь пример, но в голову приходит только тот раз, когда я спросила у Нико, что он думает о Броуди. И, честно говоря, если бы Нико ответил, что Броуди – полный придурок и мне лучше держаться от него подальше, вряд ли бы это что-то изменило.

Я слишком долго молчу, поэтому Маркус говорит: — Я уже знаю, что у тебя ничего не получится, так что можешь даже не пытаться. Какой у тебя вопрос?

— Ладно, хорошо. Если бы ты сказал женщине, которая тебе очень нравится, что хочешь какое-то время просто дружить, чтобы лучше узнать друг друга, прежде чем заняться сексом, что бы ты привел в качестве причины?

Не задумываясь ни на секунду, Маркус отвечает: — Чувство вины.

Я моргаю.

— Чувство вины?

— Да. Потому что я сделал что-то не так и пытаюсь исправить ситуацию, отказывая себе в том, чего на самом деле хочу от нее. Ты сама мне это однажды сказала, когда мы говорили о том, насколько испорчены отношения у большинства людей. Когда мужчина проявляет сексуальную двойственность по отношению к своей партнерше, это обычно связано с одним из трех факторов: комплексом Мадонны и Блудницы, сомнениями, связанными с его сексуальной ориентацией, или чувством вины.

Маркус делает паузу.

— Это всего лишь дилетантское предположение, потому что я не знаю этого мужчину, но твой бойфренд не похож на маменькиного сынка, помешанного на Мадонне, и, кажется, не сомневается в том, какой пол ему нравится больше. Так что я бы поставил на чувство вины.

— Я спрашивала о тебе, а не о нем!

Его тон становится сухим.

— Конечно, так и было. Ты же знаешь, как часто я говорю женщинам, которых хочу трахнуть, что сначала хотел бы подружиться с ними, чтобы лучше узнать.

— А он не мог просто вести себя как джентльмен?

Маркус делает паузу, прежде чем ответить.

— Это же была шутка, да?

Меня накрыло воспоминание. В больнице в День святого Валентина, когда мы все ждали, когда у Хлои родится ребенок, я услышала, как Нико спрашивает Броуди о том, где он останавливался по дороге в больницу, и наблюдала, как Броуди мучительно ищет ответ.

Странно. Это было очень странно.

Но все эти дружеские отношения завязались у нас только после ситуации с квартирой. До этого он был настроен решительно. Так ведь? Или я чувствовала какую-то двойственность в его отношении?

Не могу вспомнить.

— Ты молчишь, Грейс. Меня пугает, когда ты молчишь.

— Я думаю.

— Я знаю. Вот что меня пугает.

Впереди за поворотом шоссе появляются большие железные ворота, обрамленные парой высоких пальм, которые ведут на подъездную дорожку к гостевому дому Броуди.

— Маркус, я больше не могу разговаривать. Но спасибо. Ты дал мне пищу для размышлений.

— Еще бы, — бормочет он. — Бедный Броуди.

— Эй! На чьей ты стороне?

— На твоей, леди. Всегда на твоей. Ты знаешь, где меня найти, если тебе понадобится друг. — И прежде чем повесить трубку, он добавляет: — Друг, который никогда не будет испытывать угрызений совести из-за того, что переспал с тобой. Запомни это.

Когда я подъезжаю к дому и заглушаю машину, я с удивлением вижу по обеим сторонам дорожки, ведущей к входной двери, ряды белых свечей. Должно быть, Броуди зажег их в ожидании моего приезда.

Как мило, — думаю я, но тут же слышу в голове голос Маркуса: «Чувство вины!»

— Заткнись, Маркус, — бормочу я. Затем хватаю с заднего сиденья как можно больше сумок и захожу в дом.

Входная дверь не заперта. В фойе вдоль плинтусов тоже стоят свечи, заливая стены теплым романтическим сиянием.

— Эй? — зову я.

Никто не отвечает.

Я бросаю сумки на пол и иду в гостиную, куда ведет дорожка из свечей. Они образуют круг вокруг большого углового кожаного дивана и стеклянного журнального столика. На столике лежат два подарка в упаковке, перевязанные красными бантами.

Я тронута. Очевидно, что Броуди вложил в это много сил и заботы. Я оглядываюсь, ожидая, что он выглянет из-за угла и посмотрит на меня с лукавой улыбкой, но я одна. Я сажусь на диван и разворачиваю первый подарок.

Это фотоаппарат «Полароид».

— Такого я не видела уже много лет, — задумчиво произношу я, комкаю упаковочную бумагу и отбрасываю ее в сторону. Сначала я подумала, что Броуди хочет сфотографировать меня голой, не оставляя цифровых файлов на своем телефоне. У знаменитостей постоянно взламывают личные электронные почты и телефоны.

С его стороны это умно. Я одобряю.

Когда я открываю второй подарок, то понимаю, для чего на самом деле нужна эта камера. Это большая прямоугольная книга в коричневом кожаном переплете с толстыми страницами из кремового пергамента. На обложке тиснением выгравирована надпись «Создавая прекрасные воспоминания».

Это фотоальбом.

Книга воспоминаний.

Для меня.

Дрожащими руками я открываю обложку и перелистываю на первую страницу.

Золотыми наклейками в верхней части страницы написано: «Взгляд в прошлое». На страницу приклеена вырезанная из газеты статья о том, как я открывала свою практику в знаменитом здании «Ту Родео» в Беверли-Хиллз, а также моя черно-белая фотография, на которой я в свои двадцать пять лет выгляжу суровой и неулыбчивой.

Я морщу нос. Мне всегда казалось, что на этой фотографии я похожа на медсестру Рэтчед из фильма «Пролетая над гнездом кукушки». В моих глазах нет жизни.

Рядом со статьей – фотография с моего выпускного в Стэнфорде. Должно быть, это распечатка из интернета. В верхнем левом углу есть URL-адрес.

Я смотрю на свое хмурое отражение, третье слева во втором ряду.

— Боже, — шепчу я. — Ты вообще умела улыбаться?

Я провожу пальцем по зернистой фотографии, на которой мое лицо – одно из сотен почти одинаковых лиц в мантиях и шапочках. Церемония вручения дипломов проходила на открытом воздухе, на стадионе, в одно из самых жарких воскресений мая. Я обливалась по́том в этой черной накидке из полиэстера и чувствовала себя несчастной. Я обгорела на солнце, и нос у меня шелушился несколько недель. В отличие от моих одноклассников, никто из моей семьи не присутствовал на церемонии.

Мертвые для этого не очень подходят.

После церемонии я сразу вернулась в свою квартиру и закончила собирать вещи для переезда в ЛосАнджелес. В ту же ночь я уехала и больше не оглядывалась назад. Я не поддерживала связь ни с кем из однокурсников. Я не оставила нового адреса. С тех пор я не вспоминала об университете.

Безжалостная бесчувственность, которая появилась у меня после аварии, сослужила мне хорошую службу.

До сих пор служит.

Я переворачиваю страницу.

Еще несколько золотых стикеров в верхней части страницы гласят: «Лучшие подруги навсегда!» Под ними – коллаж из наших с Кэт и Хлоей фотографий, сделанных в разных местах за эти годы. Фотографии вырезаны в причудливых формах: сердечки, овалы, квадраты с зубчатыми краями.

Должно быть, Броуди попросил девочек об этом. Когда? Я втягиваю губы в рот и несколько раз моргаю.

На следующей странице – одна-единственная фотография Броуди. Это селфи. Снято на «Полароид». Он лежит в постели, нежно улыбается, его взгляд до боли мягок. Золотые стикеры в верхней части страницы – вот что заставляет слезы выступить на моих глазах и скатиться по щекам.

На стикерах написано: «Мой рыцарь в сияющих джинсах».

Его взгляд на этой фотографии… в нем всё.

Остальные страницы в книге пустые. Фотоаппарат уже заряжен пленкой, готовый запечатлеть для меня еще больше прекрасных воспоминаний.

Склонив голову, я крепко прижимаю альбом к груди. Я никогда не получала такого подарка, полного надежды и доброты. Полного любви.

Не знаю, сколько я так сижу, пока не раздается звонок моего телефона – пришло сообщение.

Я протираю глаза кончиками пальцев, аккуратно кладу альбом на журнальный столик и достаю телефон из сумочки, которую оставила у двери.

Это сообщение от Броуди.

Броуди: Магда спросила, придешь ли ты к нам на ужин или ей принести его к тебе. Какое магическое заклинание вуду ты наложила, Лиса? Эта женщина всех ненавидит, но ради тебя она готова на все. Я должен узнать твой секрет.

Грейс: Что случилось с нашим свиданием? Ужином и вином? Ты должен был забрать меня на своей машине?

Броуди: Попробуй сказать Магде, что идешь в ресторан, после того как она приготовила ужин из семнадцати блюд.

Я улыбаюсь. Так мило, что он – крутой рокер, но его жизнью управляет железная рука его домработницы. Я это одобряю. Каждому мужчине нужна сильная женщина, которая будет держать его в узде, каким бы влиятельным он ни был.

Я пишу Броуди, что буду на месте через пятнадцать минут. Затем переодеваюсь в платье, которое купила сегодня днем, – сексуальное зеленое платье без рукавов с поясом на талии и струящейся юбкой, – и иду в главный дом.

К тому времени, как я добираюсь до места, меня уже трясет от холода. Февраль на пляже – это не то же самое, что февраль в городе. Надо было сегодня купить куртку. Пункт номер четыре тысячи в списке покупок.

Когда Броуди открывает входную дверь, я не могу отвести от него глаз. Он выглядит более нарядным, чем когда-либо, за исключением свадьбы Кэт и Нико. На нем приталенная бледно-серая рубашка на пуговицах, расстегнутая на шее, обнажающая золотистую кожу, с закатанными до локтей рукавами, угольно-серые брюки идеального кроя и черные кожаные туфли. Его обычно высушенные на воздухе и уложенные пальцами волосы влажные и идеально уложены, зачесаны назад и не падают на лицо. Контрастом к этим безупречным деталям служат намек на татуировку, выглядывающий из-под второй пуговицы рубашки, маленькая серебряная сережка в ухе и кожаная манжета, которую он любит носить на запястье вместо часов.

Он выглядит то ли как король с Уолл-стрит, то ли как плохой парень с доминантными замашками. Другими словами, от него так и веет сексуальностью.

Первое, что Броуди говорит: — Грейс, не нужно звонить в дверь. Просто заходи. — Он протягивает руку, перетаскивает меня через порог и заключает в объятия. — Ты вся дрожишь!

Я прижимаюсь к его теплой груди.

— Я знаю. Я сегодня забыла купить верхнюю одежду.

Броуди пинком захлопывает за нами дверь. Растирая мои голые, покрытые мурашками руки, чтобы согреть их, он ухмыляется, глядя на мое платье.

— Вижу, ты сходила за покупками. Мило.

Улыбаясь, я обнимаю его за шею.

— Тебе понравится еще больше, когда ты увидишь, что под ним.

Его зеленые глаза сияют, он приподнимает брови.

— Я с трудом могу дождаться, — бормочет он. Затем внимательнее вглядывается в мое лицо. — Ты в порядке?

Моя улыбка меркнет.

— Радикальная честность? — шепчу я.

Его тело напрягается. Броуди крепче обнимает меня.

— Да. Всегда. Что случилось?

Я прячу лицо у него на шее.

— Твой подарок…

— Он тебе не понравился? — В его голосе слышится отчаяние, и от этого у меня замирает сердце.

— Очень понравился. Броуди, это потрясающе. Никто и никогда не дарил для меня ничего подобного. Это так… романтично. Это так похоже на тебя.

Он с облегчением выдыхает и через мгновение говорит: — Я не делал ничего особо компрометирующего, просто поискал в интернете информацию о тебе, чтобы узнать что-нибудь о твоем прошлом. Ничего особенного не нашлось, кроме фотографии с выпускного в Стэнфорде и той газетной статьи.

Я не отвечаю, потому что есть веская причина, по которой обо мне мало что можно найти в интернете.

Броуди продолжает.

— Эта идея пришла мне в голову после просмотра фильма «Дневник памяти». Я тоже начал вести дневник. Я называю его «История нас». — Его голос дрожит и становится тише. — На всякий случай, понимаешь. Бывает, что приходится напоминать себе, кто я такой.

Черт.

Я закрываю глаза, прижимаюсь лицом к шее Броуди и просто дышу.

— Эй, — шепчет он, целуя меня в висок.

— Все в порядке, — вру я. Затем тяжело выдыхаю и говорю правду. — На самом деле, Броуди, я не в порядке. — Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. — Я в ужасе.

Он впивается в меня взглядом и обхватывает мое лицо руками.

— Почему, милая?

Я не могу подобрать нужных слов. Просто смотрю на него, сердце бешено колотится, в животе все сжимается, и наконец я делаю единственное, что приходит мне в голову, чтобы он понял.

Я беру его руку и прижимаю к своей груди, чтобы он почувствовал хаос внутри меня.

— Из-за этого. Потому что я никогда такого не чувствовала. Потому что до тебя мне нечего было терять.

С тихим стоном Броуди снова обхватывает мое лицо руками и целует меня. Это страстный и отчаянный поцелуй, поцелуй-обещание, поцелуй-клятва, которую повторяют его следующие слова.

— Я никогда не причиню тебе вреда, Грейс. Никогда. Клянусь. Все, чего я хочу, – это каждый день делать тебя счастливой.

— А если что-то случится с моей памятью? — спрашиваю я, вглядываясь в его лицо.

— Ты говорила, что однажды можешь проснуться и не вспомнить меня.

Он произносит это как утверждение, но за ним скрывается вопрос. Я киваю, ожидая продолжения.

— После аварии у тебя не возникало проблем с потерей новых воспоминаний?

— Нет, — признаюсь я. — Но врачи сказали, что я могу…

— Но этого не происходило, — решительно перебивает Броуди. — И я тут подумал. Когда ты в последний раз обращалась к врачу по поводу своей памяти?

— Десять лет назад, — тут же отвечаю я. Я помню точную дату.

Броуди медленно повторяет: — Десять лет. Знаешь что? Пора обратиться к другому специалисту.

Я качаю головой, желая дать ему понять, как мало у меня надежды.

— Ничего не изменится…

— А может, изменится всё. Может, появились новые технологии. Может, даже что-то, что поможет вернуть твои старые воспоминания. Десять лет – долгий срок в мире медицины, Грейс. Десять лет – это вечность.

Он говорит так, будто это вполне разумно. Он говорит так, будто это возможно. Он говорит так, будто это может быть сказочным финалом, будто мой рыцарь в сияющих джинсах сможет навести порядок в моей голове, хотя до сих пор ни одна сила во вселенной не могла этого сделать.

Но Броуди старается. Он надеется. Он не сдается, чего я не могу сказать о себе.

Я с удивлением смотрю на него.

— Как ты можешь быть таким идеальным? Как у тебя может не быть ни единого недостатка, который я могла бы найти?

Его лицо омрачается. Словно кто-то задернул занавеску на окне или солнце закрыло грозовая туча.

Ужасным голосом, в котором слышится отвращение к самому себе и сожаление, Броуди говорит: — У меня есть недостатки. Просто я пока не сказал тебе, какие именно.

От этих слов у меня кровь стынет в жилах. Я вспоминаю тот день в больнице, его странное поведение, когда Нико спросил, почему он задержался, его странный блуждающий взгляд и покрасневшее лицо.

Мой пульс учащается, и я говорю: — Если мы действительно практикуем радикальную честность, сейчас самое время это доказать.

На мгновение его глаза закрываются, а когда открываются снова, они наполняются темнотой под стать его голосу.

— Что ты хочешь услышать в первую очередь? Самое худшее или наименее худшее?

— Самое худшее, — требую я, отстраняясь, чтобы лучше видеть его лицо.

Броуди молча смотрит на меня так долго, что я думаю, он вообще не ответит. Но наконец он произносит резким, горьким шепотом: — Я трус.

Все во мне восстает против этого приговора.

— Нет. Это неправда. Совсем неправда.

Мышца на его челюсти дергается. Он с трудом сглатывает. Его глаза блестят, как будто у него жар. С ужасом я понимаю, что это из-за слез. Я касаюсь его лица. Он стыдливо отворачивается.

— Броуди, объясни, что ты имеешь в виду.

Он закрывает глаза и глубоко вздыхает через нос. Его руки ложатся мне на плечи. Он сжимает их.

— Я объясню. Обещаю, что объясню. Просто… не сегодня. Я хочу, чтобы сегодня все было о тебе, а не обо мне.

— Ты же говорил, что у тебя нет секретов!

Броуди печально качает головой, и его взгляд, когда он снова открывает глаза и смотрит на меня, полон печали.

— Не в том смысле, в каком ты подумала. У меня нет тайной жизни, внебрачных детей, скрытых проблем с наркотиками и всего такого. Но… я…

Он замолкает. Ему мучительно тяжело об этом говорить, это очевидно. От чего мое любопытство и нарастающая паника только усиливаются.

Быстро моргая, он делает еще один вдох.

— Однажды, когда я был совсем юным, я кое-что сделал. Кое-что глупое.

Я испытываю огромное облегчение, словно меня накрывает волна.

— Ох, Броуди, — шепчу я. — Все в молодости творили глупости.

— Но не такие.

То, как он это говорит, его абсолютная уверенность в своих словах убеждают меня в том, что, по его мнению, что бы он ни сделал, это непростительно. Я также вижу, что он тысячу раз наказывал себя за это, самыми разными способами.

«Чувство вины», — шепчет Маркус у меня в голове.

Я медленно говорю: — Хорошо. Мы поговорим об этом позже, когда ты будешь готов. Но сейчас у меня к тебе один вопрос.

Броуди напряженно молчит, смотрит на меня и ждет.

— Ты сожалеешь о том, что сделал?

Он отвечает без колебаний, его голос срывается.

— Каждую минуту каждого дня.

Его слова похожи на правду. Это видно по его мучительному взгляду, по дрожи в его теле, по каждой нотке в его голосе.

Я беру его лицо в свои руки и неторопливо, глядя ему прямо в глаза, говорю: — Тогда я тебя прощаю.

Он перестает дышать. Его лицо бледнеет.

— Ч-что?

— Жизнь продолжается, Броуди. Мы не можем исправить совершенные ошибки, мы можем только стараться поступать лучше в будущем. Если есть возможность загладить вину, мы ею воспользуемся, но если такой возможности нет, то остается только учиться и двигаться вперед с новым пониманием, новым смирением и стараться творить добро. Все, что мы можем сделать, – это изо всех сил стараться быть хорошими. Если ты стараешься, то, что бы ни случилось в прошлом, ты хороший человек. Нет ничего непростительного, если ты искренне раскаиваешься. Пусть твои грехи станут твоими учителями, а не крестом, на котором ты себя распинаешь.

Я нежно целую его в губы. В его глазах стоят непролитые слезы.

— Что бы ты ни сделал, это в прошлом, — шепчу я. — Все кончено. Ты сожалеешь, ты хороший человек, и я тебя прощаю.

Из груди Броуди вырывается всхлипывание. Дрожа, он опускается на колени, обхватывает меня руками за бедра и прячет лицо в моем платье. Затем начинает плакать, его плечи трясутся.

На мгновение я теряю дар речи, застыв в изумлении. Что бы ни терзало его совесть, он так долго держал это в себе, так долго ненавидел себя, что мои слова «я тебя прощаю» буквально поставили его на колени.

Меня переполняют эмоции. Руки дрожат. Я кладу их ему на плечи, не зная, что делать, и просто смотрю, как он рыдает у моих ног, омывая свою душу.