Sin With Me

Броуди

Такого звука я никогда раньше не слышал. Это пронзительный, первобытный вопль, полный чистой муки, от которого по моей коже пробегает смертельный холод.

Сердце бешено колотится, я сажусь в кровати и на мгновение теряю ориентацию. В окна моей спальни льется яркий солнечный свет. В кустах гибискуса за окном щебечут птицы. Раннее воскресное утро, вокруг тихо и спокойно.

Кроме этого крика. Он повторяется, еще громче и страшнее, чем в первый раз.

Я вскакиваю с кровати и чуть не падаю, запутавшись ногами в одеяле. Спотыкаясь, я бегу по деревянному полу к двери и ударяюсь коленом о комод. Я ругаюсь и прыгаю на одной ноге, пока не восстанавливаю равновесие, а затем несусь через весь дом на звук этого ужасного крика.

Который доносится из комнаты, где спит Грейс.

Мое сердце уходит в пятки. Ноги несут меня к ней быстрее, чем когда-либо.

Не сбавляя скорости, я врезаюсь в дверь. Она распахивается и с грохотом ударяется о стену.

На кровати лежит Грейс, она мечется под одеялом и кричит так, что мертвые проснутся.

— Грейс! — в ужасе произношу я и падаю на нее. Я хватаю ее за запястья и прижимаю их к подушке над ее головой. Она сопротивляется и воет, как банши, ее волосы разлетаются во все стороны, тело извивается подо мной. — Грейс! Проснись! Проснись! Ради бога, проснись!

Последнюю фразу я выкрикиваю ей в лицо. Она замирает. На мгновение все стихает, слышны только мое тяжелое дыхание и дрожь ее тела, сотрясающая кровать. Затем Грейс открывает глаза и смотрит на меня сквозь спутанную массу волос. Ее взгляд полон ужаса и мрака.

Я произношу ее имя. Она медленно моргает. На какой-то ужасный, бездонный миг мне кажется, что она не понимает, кто я такой.

Потом Грейс шепчет: — Б-Броуди?

Меня охватывает такое сильное облегчение, что я на мгновение теряю дар речи. Я киваю, стараясь не выдать панику.

— Тебе это приснилось. Тебе приснился плохой сон.

Ее лицо пепельного цвета.

— Я… я… кровь… кровь была повсюду… и огонь… и… части тел…

— Ты в безопасности. Я здесь. Тебе ничего не угрожает, — клянусь я. Затем отпускаю ее запястья и прижимаю Грейс к себе. Она дрожит так сильно, что мы оба трясемся. Ее платье сзади мокрое от пота. Она прижимается ко мне и прячет лицо у меня на груди.

— О боже. О боже.

Ее голос срывается на полушепот.

— Я здесь, — шепчу я, глажу ее по волосам и укачиваю.

Я всегда буду здесь, — не говорю я. — Клянусь своей никчемной жизнью, я всегда буду делать все, что в моих силах, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.

Через некоторое время ее дрожь утихает, а потом и вовсе прекращается. Грейс поднимает голову и смотрит на меня. Влажные пряди волос прилипли к ее щекам. Ее огромные глаза такого темно-серого цвета, что кажутся почти черными.

— Обычно я не устраиваю женщинам кошмары до тех пор, пока они со мной не переспят, — говорю я с невозмутимым видом.

Она облизывает губы и сглатывает. На ее лице появляется едва заметная улыбка.

— Не во время секса?

Я с облегчением выдыхаю, видя проблеск юмора. Это хорошо.

— Должен тебе сказать, что, по моим сведениям, эти тридцать секунд бывают просто невероятными. А вот все остальное во мне – полный отстой.

Теперь Грейс по-настоящему улыбается. Она выпрямляется и откидывает волосы с лица.

— Тридцать секунд? Да ты жеребец.

Я самодовольно выпячиваю грудь.

— О да. Я такой жеребец, что, наверное, от моих объятий ты забеременела. Двойней.

Она усмехается. Ее голос слегка дрожит, но ей явно стало лучше, чем несколько минут назад, и мне почему-то хочется стукнуть себя в грудь, как Тарзан.

— Да, кажется, я чувствую, как моя матка устраивает вечеринку по случаю оплодотворения. Вы очень талантливы, мистер Скотт.

— Ты же знаешь, что со мной происходит, когда ты называешь меня мистером Скоттом, — дразню я, опуская голову и многозначительно глядя на нее из-под бровей.

— Сексуальная учительница, помнишь?

Грейс смеется. От этого звука у меня в груди что-то сжимается.

— Как я могла забыть? — Она оглядывает комнату и задумчиво произносит: — Вот бы мне только линейку найти…

Мы улыбаемся друг другу. Ее глаза заблестели, а лицо перестало быть таким мертвенно-бледным.

Интересно, что чувствовал Нил Армстронг, когда впервые ступил на поверхность Луны. Потому что я чувствую себя на седьмом небе от счастья и непобедимым. Мне хочется пуститься в безумный пляс, потому что я хоть немного помог ей почувствовать себя лучше. Я беру бутылку воды с тумбочки и протягиваю ей. Когда она выпивает половину, я спрашиваю: — Как ты? Вчера ты неплохо держалась.

Грейс на мгновение задумывается, прищурившись.

— Ты лишь слегка размыт по краям.

— Хочешь есть? Я могу приготовить яичницу. — Ее лицо слегка зеленеет. — Ладно. Никаких яиц. Пей больше воды.

Она беспрекословно подчиняется, и от этого мне снова хочется колотить себя в грудь.

Я видел сексуальную Грейс, и страстную Грейс, и уверенную в себе утонченную Грейс, но никогда не видел послушную Грейс.

Я мог бы привыкнуть к ней такой.

В голове всплывает поразительно яркий образ: она, обнаженная, со связанными запястьями и лодыжками, лежит на моей кровати. У меня мгновенно встает.

Даже в расстроенных чувствах эта женщина заставляет меня вырабатывать тестостерон литрами.

Думай о чем-нибудь другом, придурок! Бейсбол. Бейсбол. Бейсбол…

Меня осеняет.

— Знаешь, что нам нужно?

— Что?

— Нам нужно сходить в церковь.

Грейс смотрит на меня так, словно я только что сообщил ей, что у нее неизлечимая стадия рака.

— Нет. Нам точно это не нужно.

Я приподнимаю бровь.

— Не особо любишь ходить в церковь, да?

Она решительно отвечает: — Нет. А ты?

Я пожимаю плечами.

— Раньше часто посещал ее, когда был ребенком. Родители ходили каждое воскресенье и меня с собой таскали. Но теперь нет. У нас с Богом… свои разногласия.

Грейс склоняет голову набок и смотрит на меня.

— Нельзя так соблазнительно размахивать таким лакомым кусочком и ждать, что я не клюну.

Наши пальцы сплетаются. Не знаю, когда это произошло.

— Я… однажды, очень давно, попал в аварию. После этого я стал совсем по-другому смотреть на всё остальное.

Грейс замирает.

— Несчастный случай?

Я киваю.

— Все было плохо?

Через мгновение, когда я прихожу в себя после нахлынувших воспоминаний, я тихо отвечаю: — Самое худшее из всего плохого.

Мы смотрим друг на друга. Наконец она шепчет: — Я тоже попала в аварию.

Я не знаю, стоит ли говорить ей, что я уже в курсе, но решаю промолчать.

— Все было плохо?

— Самое худшее из всего плохого.

Я убираю прядь волос с ее щеки.

— Из-за этого у тебя проблемы с памятью?

Она кивает.

— А кошмары?

Грейс ненадолго закрывает глаза. Потом снова кивает.

— У меня они тоже были много лет.

Ее глаза расширяются.

— Правда? Они все еще снятся тебе?

— Почти никогда. Я нашел кое-что, что мне действительно помогает.

Она удивленно моргает.

— Что же это?

Когда я говорю: «Церковь», она заметно сникает.

Я ободряюще сжимаю ее руки.

— Нет, Грейс. Это не похоже ни на одну из церквей, в которых ты бывала раньше. Это та церковь, где ты действительно можешь увидеть Бога.

Она саркастически отвечает: — Да, я уверена, что именно это Джим Джонс говорил всем перед тем, как они переехали в Джонстаун. А потом ты попросишь меня выпить отравленный напиток¹⁰.

Я встаю и осторожно тяну ее за собой. Когда Грейс встает на ноги, я спрашиваю: — Ты умеешь плавать?

Она долго смотрит на меня.

— Ты очень странный человек, знаешь?

Я ухмыляюсь.

— Но очень сексуально, да? Я вижу, что ты изо всех сил стараешься не наброситься на меня, потому что я невыносимо сексуален.

— О, еще бы.

Грейс смотрит в потолок и качает головой. Я беру ее под руку и веду к спасению.

Я роюсь в коробках в гараже, что-то раздраженно бормоча себе под нос, когда сзади раздается голос Грейс: — Я не понимаю, что происходит.

— Я не могу его найти! — Я открываю еще одну картонную коробку с одеждой. Так и не найдя то, что мне нужно, я поднимаю голову и кричу во все горло: — Магда!

— Сюжет становится все запутаннее, — со смешком замечает Грейс. — Магда – твоя воображаемая подруга?

— Фу! — я с отвращением швыряю на пол охапку одежды. — Почему у меня так много вещей, которые еще не убраны в шкаф? И вообще, почему у меня так много одежды?

Ах, да конечно. Потому что я – тряпичная шлюха. Мы тут тряпками торгуем.

Я иду через гараж к домофону на стене рядом с дверью, ведущей внутрь. Нажимаю пальцем на круглую черную кнопку.

— Магда! Ты нужна мне в гараже! — В ответ раздается громкое потрескивание. — Магда! Магда!

Треск в трубке стихает. Грубый женский голос сухо отвечает: — Si.

Я так хорошо ее знаю, что могу перевести эти две буквы как «Какого хрена тебе надо, избалованный, надоедливый, беспомощный ребенок».

Я обожаю Магду, но, клянусь, по сравнению с ней Гринч – просто Мать Тереза.

— Где коробка с дополнительными гидрокостюмами? — говорю я в домофон.

— Гидрокостюмами? — удивленно спрашивает Грейс.

Вздох Магды звучит так, будто она тысячу лет ждала, когда материнский корабль вернется на Землю и спасет ее от всех этих придурков на этой планете. Затем в трубке снова слышны только помехи. Она отключилась.

— Черт. — Я поворачиваюсь к Грейс. — Ну, думаю, ты можешь надеть мой костюм, а я надену весенний…

Двери гаража распахиваются со зловещим скрипом металлических петель. В дверном проеме, ведущем на кухню, стоит Магда во всей своей стосорокапятисантиметровой красе, уперев руки в пышные бедра и сверля меня взглядом из-под густых бровей, которые никогда не видели восковой полоски и даже не знакомы с пинцетом.

Как всегда, она одета во все черное, за исключением белоснежного фартука, повязанного на талии. Ее темные волосы с серебристыми прядями аккуратно заплетены в две толстые косы и уложены на макушке в замысловатую прическу, по сравнению с которой прическа принцессы Леи выглядит любительской. Если засунете туда руку, то уже не сможете ее вытащить.

У нее грубая морщинистая кожа, руки как у каменщика, глаза как ножи, а сердце размером с изюм. Но я люблю ее, как родную мать. Которую я, кстати, тоже люблю. Это был не сарказм, а точное сравнение.

— Доброе утро, солнышко! — весело произношу я.

Магда отвечает мне на обиженном испанском, сопровождая каждое слово резким жестом и тыча пальцем мне в грудь.

Я широко улыбаюсь ей.

— Я тоже тебя люблю. И позволь сказать, что сегодня ты особенно прекрасна. Что-то новенькое с прической?

Еще больше раздраженного испанского. Я понятия не имею, что она говорит, потому что не знаю языка, но, кажется, суть в том, что я ленивый, глупый и позорю всех людей с яйцами.

Ворча, она проходит мимо меня, жестом показывая, чтобы я не мешал. Она направляется к одной из трех или четырех десятков коробок без опознавательных знаков, которые я до сих пор не распаковал с момента переезда в прошлом месяце. Она оттаскивает одну коробку от остальных, поворачивается ко мне, указывает на нее и с презрением произносит: — Aquí.

— О, здорово! Спасибо!

Тут она замечает Грейс и замирает.

— Ой, прости. Магда, это моя подруга Грейс. Грейс, это Магда. Моя домработница. Она, по сути, управляет моей жизнью. Как тюремный надзиратель. Только не такая милая.

Грейс вежливо говорит: — Здравствуйте, Магда. Приятно познакомиться.

Магда прищуривается и окидает Грейс испепеляющим взглядом.

— Э-э, Магда. Это мой гость. Не кусайся.

— Все в порядке, Броуди, — с улыбкой произносит Грейс. Затем она что-то говорит Магде по-испански.

— Ха-ха-ха! — громко хохочет Магда. Ее морщинистое лицо расплывается в улыбке.

— Погоди, это был смех?

Я поражен, потому что за десять с лишним лет знакомства с ней ни разу не слышал, чтобы она издавала такие звуки. Магда что-то бросает в ответ Грейс, та так же быстро парирует, и вот они уже хохочут, как лучшие подруги.

Я понятия не имею, что, черт возьми, происходит. Магда снова проходит мимо меня, задевая плечом. Она подходит к Грейс, берет ее за руку и нежно поглаживает. Затем переворачивает руку и осматривает ладонь. Через мгновение она произносит на безупречном английском: — Не ездите ночью по прибрежному шоссе.

Затем разворачивается и выходит из гаража.

— Ты что, издеваешься? — кричу я ей вслед. — Ты говоришь ПО-АНГЛИЙСКИ? Все эти годы ты говорила со мной только по-испански, при этом заешь АНГЛИЙСКИЙ?

Из дома доносится тихое хихиканье.

— Какая милая женщина, — тепло произносит Грейс. — Вот только последняя фраза прозвучала немного загадочно, тебе не кажется?

Я оборачиваюсь и смотрю на нее.

— Мы что, выкурили косячок, о котором я забыл, или что-то в этом роде?

Грейс улыбается ангельской улыбкой.

— Нет, серьезно. Я, наверное, под кайфом. Магда говорит по-английски!

— Она что, утверждала, что не говорит?

— Нет, но я не мог ее спросить – я не говорю по-испански!

— С какой стати ты нанял домработницу, которая говорит только по-испански, если сам не знаешь этого языка?

— Она была домработницей в моей семье, когда я был маленьким. Магда переехала со мной в Калифорнию, когда я после школы решил заняться музыкой.

Грейс удивленно поднимает брови.

— Мама и папа не доверяли своему сыночку и не позволяли ему жить самостоятельно?

— Это долгая история. Неважно. — Я снова поворачиваюсь к коробке с гидрокостюмами.

— Подожди, — резко говорит Грейс.

Пораженный ее тоном, я оглядываюсь через плечо.

— Что?

Выражение ее лица серьезное. Даже напряженное. Я удивленно оборачиваюсь.

— Что случилось?

Медленно, не сводя с меня глаз, она говорит: — Я хочу тебя кое о чем спросить, и я хочу, чтобы ты сказал мне всю правду. Все зависит от того, насколько ты будешь честен.

Звучит не очень. Я уже боюсь.

— Э-э… все в порядке?

Грейс сверлит меня своим стальным взглядом.

— У тебя есть какой-то страшный секрет?

Моя кровь стынет в жилах.

— Секрет?

Грейс делает угрожающий шаг в мою сторону.

— Да. Секрет. Например, что человек, которого все считают твоей девушкой, на самом деле твоя сестра, или что у тебя опухоль мозга и жить тебе осталось недолго?

Она имеет в виду Нико и Эй Джея соответственно, а также то, что они скрывали от Кэт и Хлои. У меня есть всего несколько секунд, чтобы решить, что ответить, но я уже знаю, никакая сила в мире не заставит меня причинить вред этой женщине, так что на самом деле мне и не нужно ничего решать.

— А. Такой секрет. Нет.

Грейс прищуривается, глядя на меня. Еще секунду назад ее глаза были светло-серыми, мягкими, как кашемировый свитер, но теперь в них бушует гроза.

— Значит, у тебя нет секретов?

Сохраняй спокойствие, Броуди. Не моргай. Не отводи взгляд. То, что случилось с тобой, не имеет никакого отношения к тому, что случилось с ней. Ты уже понял, что в признании нет необходимости.

Я развожу руками.

— Ну, наверное, с технической точки зрения, то, сколько раз в день я мастурбирую, думая о тебе, – это секрет.

Глаза Грейс сужаются до щелочек. Надвигается буря. Она спрашивает: — Твои родители состоят в кровном родстве?

Я удивленно моргаю.

— Что?

— Ты на самом деле женщина?

Это заставляет меня громко рассмеяться.

— Хотел бы я, чтобы так было! Я бы весь день себя ласкал! Кстати, тебе повезло, что я уверен в своей мужественности, потому что этот вопрос мог бы доконать обычного парня.

— Я серьезно, Броуди. Ты банкрот?

— Нет.

— У тебя двенадцать внебрачных детей?

— Двенадцать? Ну спасибо! Какая уверенность в моей плодовитости! Нет. И, прежде чем ты спросишь, у меня нет ни одного.

— Ты зависим от порно?

— Зависимость – понятие растяжимое.

Грейс сверлит меня взглядом, а я снова смеюсь и качаю головой.

— И это тоже нет, Лиса.

— От наркотиков?

— Нет.

— Ты шопоголик?

— Нет.

— Обжора? Алкоголик? Любитель секса с анонимами, с которыми ты познакомился в приложении для знакомств?

— Нет, нет и нет. Кстати, это уже начинает меня угнетать.

Она скрещивает руки на груди и постукивает носком ноги по полу.

— Я пытаюсь раскрыть твою ужасную, темную, скрытую сторону! Помоги мне!

Моя темная, скрытая сторона похлопывает меня по плечу, но я отталкиваю ее руку и натягиваю фальшивую улыбку.

— Я нормальный, — настаиваю я, обнимая Грейс. — Ну, насколько нормальным может быть мужчина, играющий на гитаре в одной из самых известных рок-групп на планете.

Она бросает на меня по-настоящему злобный косой взгляд.

— Ты выглядишь не совсем нормальным.

— Хочешь сказать, я не в норме?

— Ты «вне нормы», — сухо замечает она, — как тот мозг.

— Боже мой, ты только что сделала отсылку к фильму «Юный Франкенштейн»?!¹¹

— Может быть. А что?

— Что? Да просто это мой самый любимый фильм, вот и все!

— Правда? — спрашивает Грейс, часто моргая. — Это и мой самый любимый фильм! Я считаю Мела Брукса…

— Гением! — заканчиваю я за нее. — Я тоже!

После того как мы некоторое время молча смотрим друг на друга, завороженные и с перехваченным дыханием, Грейс смеется.

— Думаю, нам лучше заняться чем-нибудь другим, пока мои близнецы не превратились в тройняшек.

Я быстро и страстно целую ее.

— О, милая, у тебя там уже пятеро на подходе.

Она морщится.

— Пятеро? Боже. Как ты вообще умудряешься ходить на свидания?

Я шепчу ей на ухо: — Эти тридцать секунд – просто легенда.

Грейс смеется, отстраняется и хлопает меня по руке.

— Да, конечно. Будем надеяться, что твоя церковь такая же легендарная, как о ней говорят, иначе все закончится, не успев начаться.

«Все закончится, не успев начаться».

Успокойте мое гребаное бьющееся сердце.

Как так вышло, что я дожил до двадцати девяти лет и никогда еще не чувствовал себя таким живым?