Sin With Me

Броуди

Шум дождя, стучащего по крыше арендованной машины, похож на пулеметную очередь. Темно, так темно и сыро, что фары почти бесполезны на черной ленте извилистой дороги, ведущей в каньон. Мы едем слишком быстро, потому что мой отец всегда гонит на поворотах, и шины срываются в пробуксовку. На один долгий, пугающий миг мы зависаем над слоем воды на асфальте, прежде чем шины снова цепляются за поверхность, и машина возвращается под контроль отца с такой силой, что у меня стучат зубы.

Я хватаюсь за подлокотник на пассажирском сиденье и молча начинаю молиться.

— Чертов дождь! — бормочет отец, глядя в лобовое стекло, по которому скользят дворники. — Я думал, в Калифорнии никогда не бывает дождей!

От него разит виски.

Сегодня у меня было прослушивание для поступления на музыкальную программу Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Один из преподавателей сказал, что никогда не видел, чтобы студент исполнял контрастные части сюиты Баха в дополнение к концерту для классической гитары Боккерини, и что такого уровня владения инструментом обычно достигают только в магистратуре. Я почти уверен, что поступлю на первый курс, как и надеялся.

Мы прилетели вчера вечером из Топики, только я и папа, а мама осталась дома присматривать за братом и сестрой. Я смотрел на нее из окна такси, пока она стояла в дверях нашего дома и махала нам на прощание.

Я не принял близко к сердцу то, что она, похоже, испытала облегчение от того, что мы уезжаем на несколько дней.

Я знал, что это никак не связано со мной.

Когда отец высадил меня у входа на прослушивание, сославшись на то, что ему нужно навестить старого друга, я знал, в каком состоянии он вернется за мной. Этот «старый друг», к которому он заходил в перерывах между периодами трезвости, всегда возвращал его в еще более плачевном состоянии.

А сегодня был День святого Патрика, и в каждом баре кампуса рекламировали скидки на напитки, так что я знал, что отец будет в еще худшем состоянии, чем обычно.

Когда мы переваливаем через холм и я вижу, что впереди, у меня сердце уходит в пятки.

— Папа! — кричу я. — Там машина! Притормози! Притормози!

Отец, выругавшись, жмет на тормоз.

Слишком поздно.

Тормоза заблокированы. Дорога такая мокрая, что машина срывается в долгое неуправляемое скольжение, бесцельно дрифтуя, а отец не может повернуть руль, потому что застыл в ужасе от осознания того, что сейчас произойдет. Он так крепко его сжимает, что побелели костяшки пальцев.

Я потом отчетливо вспомню эти побелевшие костяшки.

И все остальные части тел тоже.

Впереди нас по дороге медленно едет маленькая белая «Хонда», словно водитель ищет нужный адрес или пытается лучше разглядеть дорогу. Мы мчимся к ней на полной скорости, ночь проносится мимо чернильным пятном.

Тридцать метров.

Двадцать метров.

Десять метров.

Пять.

Я вскрикиваю за мгновение до того, как удар выбивает из меня дух и ударяюсь головой о боковое стекло.

Звук того, как оно разбивается и скрежет металла о металл пронзают мои барабанные перепонки ужасным, нечеловеческим ревом. На мгновение я теряю ощущение веса, а затем моя голова откидывается в сторону из-за того, что машина резко меняет направление. Ужасный скрежет стихает, и мы оказываемся на каменистой обочине, снижая скорость.

Каким-то чудом мой отец приходит в себя и останавливает машину.

Ошеломленные, мы сидим в тишине, которая кажется вечностью, слушая стук дождя по крыше. Сердце колотится как отбойный молоток. Меня трясет. Я не могу отдышаться. В ушах стоит пронзительный звон. Что-то капает мне на глаза.

Я поднимаю руку, чтобы коснуться лица, и понимаю, что это моя собственная кровь. Я так сильно ударился головой о стекло, что оно разбилось.

— Что… что случилось? — ошеломленно спрашивает отец.

Он смотрит на меня. Взгляд его расфокусирован, лицо ничего не выражает, как будто он в замешательстве пробуждается от сна.

Я оглядываюсь через его плечо на дорогу позади нас. К горлу подступает горячая, едкая желчь.

«Хонда» перевернута и разбита о столб на противоположной обочине. Передняя часть смята, как гармошка. Колеса все еще крутятся. Одна фара беспорядочно мигает. Из-под капота поднимается клубами серый дым, и, несмотря на дождь, внутри весело пляшут маленькие язычки оранжевого пламени. Меня так трясет, что пальцы почти не слушаются, но после нескольких неудачных попыток мне все же удается открыть дверь.

Я, пошатываясь, выхожу на холодный мартовский воздух, пар от моего дыхания клубится перед лицом. Я чувствую резкий запах бензина и дыма и кашляю.

И тут я вижу ногу.

Она лежит одна посреди дороги – человеческая ступня, отрезанная чуть выше лодыжки, в красной туфле на высоком каблуке.

Женская ступня.

Я наклоняюсь, и меня рвет, я мучительно пытаюсь избавиться от содержимого желудка, пока ничего не остается.

Я плачу, задыхаясь от рыданий, и вытираю рот рукавом. Затем, пошатываясь, иду по дороге в сторону «Хонды», боясь того, что еще могу там обнаружить, и еще больше боясь ничего не делать.

Когда я оказываюсь в нескольких метрах от машины, двигатель взрывается с оглушительным хлопком!

Потрясенный этим звуком, я спотыкаюсь и падаю. Я ползу к машине на четвереньках, меня охватывает паника и душит запах бензина. Дым стелется по земле, обжигая глаза.

Откуда-то издалека доносится вой сирены, а потом я слышу, как отец зовет меня по имени.

В машине, пристегнутый к водительскому сиденью, лежит мужчина. Даже в перевернутом положении видно, что он мертв. Ни у кого голова не может быть повернута под таким углом.

Рядом с ним, превратившись в бесформенную груду, лежит его жена.

Я останавливаюсь, меня рвет, но ничего не выходит. Подняв голову, я вижу на заднем сиденье что-то красное. Сначала я думаю, что это кровь, но, подползая ближе, понимаю, что это не она.

Это волосы. Длинные блестящие волосы, рассыпавшиеся по спине девушки, пристегнутой к сиденью.

Ее глаза закрыты. Одна бледная рука безжизненно свисает над головой, опираясь на внутреннюю часть крыши, а другая зажата между ее боком и дверью, смятой в гармошку.

Я думаю, что девушка тоже мертва, но тут она тихо стонет от боли, и я едва не падаю в обморок от облегчения, которое охватывает меня при этом звуке.

Затем огонь в двигателе внезапно вспыхивает.

Я знаю, что сейчас произойдет и начинаю отчаянно кричать девушке.

— Ты должна выбираться! Я должен тебя вытащить! Немедленно отстегни ремень!

Я подбегаю к разбитому окну, протягиваю руку и хватаю ее за запястье. Она снова стонет, ее глаза закрываются. Я кричу еще громче. Когда девушка снова открывает глаза, ей требуется целая вечность, чтобы сфокусироваться на моем лице.

— Отстегни ремень! — Я тяну ее за руку, но она не двигается. — Отстегни ремень!

В глазах кровь, в носу дым, в горле рвота, руки и колени в порезах и кровоточат, но я могу думать только об одном: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не умирай. Пожалуйста, не умирай у меня на руках, девочка, ты нужна мне, ты нужна мне, ТЫ НУЖНА МНЕ, ЧТОБЫ ЖИТЬ!»

Из моторного отсека доносится еще один оглушительный хлопок. Меня обдает жаром, таким обжигающим, яростным, что я понимаю: мы оба умрем.

Внезапно собравшись с силами, я просовываю плечи в окно, дергаю за пряжку ремня, пока она не поддается, а затем резко тяну девушку за руку.

Я вытаскиваю ее через разбитое окно из горящей машины, и в этот момент всё вокруг охватывает пламя.

Я двигаюсь так, как никогда в жизни не двигался, волоча рыжеволосую девушку по мокрому асфальту за тонкое бледное запястье.

Я так сильно плачу, что ничего не вижу из-за слез, застилающих глаза.

Позади меня машина взрывается с грохотом, похожим на звук взлетающей в космос ракеты.

Я снова падаю, на этот раз прямо на нее, закрывая ее от жара и обломков, падающих сверху. Не знаю, как мы оба не погибли, но мы выжили. Каким-то чудом мы выжили.

А потом отец оттаскивает меня от нее, вцепившись руками в мою толстовку, и начинает пьяно кричать на меня.

— Нам нужно уезжать, садись в машину, садись быстро, ты что, не слышишь сирены?!

— Ты с ума сошел? Мы не можем уехать, ей нужна помощь…

Он бьет меня кулаком в лицо.

Мой отец – крупный мужчина с широкими плечами и бочкообразной грудной клеткой, в молодости он играл в регби. Даже в зрелом возрасте он силен как бык. Даже пьяный он остается сильным.

Я не сильный и не могучий. Я всего лишь худощавый парень, у которого мало друзей, потому что он все время играет на гитаре.

От его удара я снова падаю на колени, оглушенный, в глазах мелькают искры. Затем отец поднимает меня на ноги и толкает к нашей арендованной машине, которая все еще стоит на обочине.

— Садись в эту чертову машину и веди, парень, — рычит он, — или я скажу, что за рулем был ты. Думаешь, после этого ты попадешь в музыкальную школу?

«Нет! Нет! Нет!» — твердит мой разум. — «Ты не можешь этого допустить!»

Но мой отец, мэр Топики, штата Канзас, который в следующем месяце впервые в жизни выдвинет свою кандидатуру на выборах в сенат и, по всеобщему мнению, легко их выиграет, из тех, кто не понимает слово «нет».

Он также из тех, кто без колебаний пожертвует чем угодно, в том числе своим старшим сыном, ради политических амбиций.

Рыдая, обезумев от шока, от которого я никогда не оправлюсь до конца, я позволяю отцу тащить меня по дороге.

Я не помню, как мы возвращались в отель. Я ничего не помню ни о том, что происходило дальше той ночью, ни о следующем дне, кроме того, что, когда мы сдавали арендованную машину, отец объяснил повреждения передней части тем, что его сын только получил права и не имел опыта вождения на мокрой дороге.

По словам отца, я вильнул, чтобы не задеть белку, и слишком резко вывернул руль. Машина врезалась в отбойник.

Затем, улыбнувшись, он похлопал меня по плечу и попросил молодого человека за стойкой позвонить его старому приятелю Джиму Реннетту, владельцу компании. Скоро он станет сенатором, а с учетом растущего бизнеса Джиму понадобится влияние в конгрессе.

Когда я просматривал газеты, то был уверен, что рано или поздно нагрянет полиция. В ту ночь в Лос-Анджелесе произошло более двухсот автомобильных аварий, что значительно больше обычного из-за дождя.

Эти сирены, скорее всего, звучали не для нас.

Как же мучительно было думать о той рыжеволосой девушке, беспомощно лежащей в одиночестве на той темной дороге. Как же мучительно было гадать, сколько времени она провела там, рядом с телами своих родителей, которые сгорели в машине всего в нескольких метрах от нее. Как же мучительно было гадать, сильно ли она пострадала и выжила ли вообще.

Как же я ненавидел своего отца.

И еще больше я ненавидел себя за то, что был слишком труслив, чтобы противостоять ему.

И с каким мрачным удовлетворением я несколько дней спустя прочел в газете фамилию этой семьи.

Потому что я не только узнал, что девушка выжила, но и получил возможность помучить себя еще сильнее.

Когда вы знаете имена своих жертв, они кажутся еще более реальными.

Мистер и миссис Роберт и Элизабет Ван дер Пул.

И их дочь Диана.