Sin With Me

Броуди

Я был глупцом, когда верил, что для такого, как я, возможно искупление. Никакие добрые дела не искупят моих грехов. Никакая сила в этом мире не смоет их.

Даже любовь.

В сопровождении толпы репортеров и операторов за моей спиной я медленно поднимаюсь по широким каменным ступеням полицейского участка Санта-Моники, открываю стеклянную дверь и захожу внутрь.

Грейс

Даже спустя четыре дня после того, как меня выписали из больницы, на улице перед домом Нико и Кэт, где я остановилась, все еще стоят фургоны телекомпаний.

— Стервятники, — бормочет Кэт, когда мы проезжаем мимо на большом «Эскалейде» Нико, отворачиваясь от вспышек камер, которыми нас провожают.

Нико, сидящий на переднем пассажирском сиденье рядом с Барни, который ведет машину, говорит: — Согласись, за последние пару лет мы подкинули им немало интересных историй для репортажей.

Кэт, сидящая рядом со мной, берет меня за руку и ободряюще сжимает.

— Это точно, — бормочет она, глядя на меня.

Да, — с грустью думаю я. — Это точно.

После этого мы все молчим, пока не проезжаем мимо фургонов новостных каналов и операторов, которые толкаются, чтобы занять место поближе, и выкрикивают вопросы в затонированные окна.

Как только мы выезжаем на шоссе и мчимся прочь от Голливудских холмов в сторону лиловых сумерек Санта-Моники, Кэт спрашивает: — Ты уверена?

— Да, — твердо отвечаю я.

Я никогда в жизни ни в чем не была так уверена. Запертая в гостевой спальне у Кэт, я провела последние четыре дня, расхаживая по комнате, размышляя и терзаясь из-за невероятного положения, в котором оказалась. В конце концов я пришла к выводу, что поступаю правильно.

Как будто у моего сердца вообще был выбор.

Дорога до Санта-Моники занимает тридцать минут, еще десять уходит на то, чтобы пробиться через плотный поток машин в час пик. Наконец мы паркуемся на подземной стоянке, и Кэт снова сжимает мою руку.

— Ну вот, дорогая, — говорит она. — Мы на месте.

Я встречаюсь взглядом с Барни в зеркале заднего вида.

— Хочешь, мы пойдем с тобой? — спрашивает он.

— Нет.

Я поплотнее закутываюсь в пальто.

— Мне нужно сделать это одной. Но это не займет много времени. Я напишу тебе, как только закончу, хорошо?

— Удачи, — бормочет Нико, и Барни вторит ему.

Кэт наклоняется и целует меня в щеку.

— Люблю тебя, Грейси, — горячо шепчет она мне на ухо.

— Я знаю, — говорю я дрожащим голосом. — Ты лучшая подруга на свете.

Прежде чем потечет тушь на глазах, я открываю дверь машины и выхожу. Делаю глубокий вдох, поднимаю подбородок, расправляю плечи и провожу рукой по волосам.

Затем поднимаюсь на лифте на первый этаж и захожу в полицейский участок.

Детектив, который пожимает мне руку, высокий и поджарый, с густыми каштановыми бровями и такими же усами. Он носит ковбойские сапоги с консервативным темным костюмом и галстуком-бабочкой, словно сделанным из кусочка настоящей бирюзы, и не улыбается, когда нас представляют.

Он мне сразу понравился.

— Детектив Макаллистер, — говорит он с тягучим техасским акцентом, кивая в мою сторону. — Но можете звать меня Мак. Присаживайтесь.

Он указывает на пару потрепанных кожаных кресел перед своим захламленным столом, заваленным папками с бумагами. На одной из шатких стопок в качестве пресс-папье стоит маленький бронзовый лонгхорн, на другой – броненосец из черного стекла.

— Из какой части Техаса вы родом? — спрашиваю я, усаживаясь в кресло.

— Сан-Антонио. Лучший город в мире, если вам нравятся равнина и жара, но еда там отвратительная.

— Вот это рекомендация. Я туда ни ногой.

Мак достает из верхнего ящика пачку жвачки, которая выглядит так, будто по ней проехались несколько раз, и протягивает мне.

— Нет. Спасибо, — говорю я.

— Как хотите. — Он разворачивает три пластины из серебристой упаковки, кладет их в рот, начинает жевать, комкает обертку и, не глядя, бросает ее через плечо в мусорное ведро. Затем откидывается на спинку своего большого кресла, складывает руки на животе и смотрит на меня.

По-настоящему смотрит на меня.

— Спасибо, что зашли, — говорит он.

— Конечно.

Пожевывая жвачку, он снова смотрит на меня своим прямым и оценивающим взглядом. Я почти вижу, как у него в голове крутятся шестеренки. Привыкнув к долгим паузам в разговоре, я терпеливо жду, когда он начнет.

— Знаете, как я могу понять, что человек говорит правду? — внезапно спрашивает детектив.

— Потому что он смотрит вам прямо в глаза, не ерзает, не увиливает и не запинается, когда отвечает.

Мак на мгновение перестает жевать, а потом снова принимается за это, кивая.

— Да, он сказал, что ты умная.

Он говорит о Броуди. Мои щеки пылают.

— Это не такое уж редкое качество.

— Редкое?

Мак снова усмехается.

— Я рада, что вас развлекаю, — говорю я, чувствуя, как внутри все сжимается, — но я пришла сюда не для того, чтобы рассказывать о себе.

На столе у детектива звонит телефон. Он отвечает, не сводя с меня глаз.

— Да. — Несколько секунд он слушает, потом снова говорит «да» и кладет трубку.

— Детектив Макаллистер…

— Мы не предъявляем ему обвинений, — перебивает он меня с усталым видом. — И я же просил называть меня Мак.

У меня такое чувство, будто меня столкнули с крыши высокого здания. Прошло несколько секунд, прежде чем я снова смогла заговорить.

— Вы… не…

— Когда вы в последний раз разговаривали с мистером Скоттом, мисс Стэнтон?

— Зовите меня Грейс. В день аварии. Он ни с кем не общался, — неуверенно отвечаю я, потрясенная новостью.

Я была уверена, что полиция предъявит Броуди обвинение в наезде и побеге с места происшествия, или в пособничестве, или в чем-то еще, что-то вроде уголовного преступления, и теперь я с трудом верю своим ушам.

— Что ж, Грейс, с тех пор как мистер Скотт пришел ко мне пять дней назад и настоял на том, чтобы его арестовали за пособничество в убийстве, я поговорил со многими людьми. С теми, кто знает его семью, с теми, кто знал его отца, с полицейскими из Топики, с сотрудниками компании проката автомобилей, которые работали там тринадцать лет назад… даже с самим мистером Реннеттом. Который, стоит отметить, отбывает срок в федеральной тюрьме в Канзасе за какое-то другое грязное дело, в котором он был замешан.

Мое сердце колотится со скоростью миллион миль в час, словно безумная колибри мечется в грудной клетке.

Мак продолжает в том же дружелюбном тоне. Непринужденно. Как будто мир не перестал вращаться вокруг своей оси и не застыл в пространстве.

— Согласно законам штата Калифорния, мистера Скотта могли привлечь к ответственности за так называемое пособничество после совершения преступления, что, по сути, означает, что у него не было преступного умысла, но он каким-то образом помог преступнику совершить тяжкое преступление – а это, как вы, вероятно, знаете, наезды с последующим бегством с места происшествия, повлекшие за собой смерть, – но поскольку он был несовершеннолетним, его отец заставил его покинуть место происшествия, применив физическую силу, и он сообщил о преступлении, то в данном случае пособничество в совершении преступления неприменимо.

Он снова откидывается на спинку кресла.

— Кроме того, у него нет судимостей, а тот факт, что за последнее десятилетие он пожертвовал миллионы долларов организации «Матери против вождения в нетрезвом виде», натолкнул окружного прокурора на мысль, что это дело не подлежит рассмотрению. Ни один суд присяжных в мире не отправит его за решетку.

Пока я сижу, ошеломленная и потерявшая дар речи, Мак несколько раз жует, задумчиво поглаживая пальцами кончики усов, а затем говорит: — Честно говоря, здесь не действуют не только законы штата Калифорния. Законы разума, вероятности и чистой случайности тоже не действуют. Я давно работаю в правоохранительных органах и никогда не слышал ни о чем подобном.

Он качает головой.

— Вы двое придаете совершенно новое значение выражению «несчастные влюбленные». Должен сказать, по сравнению с вами Ромео и Джульетта выглядят довольно скучно.

Ошеломленная, я закрываю глаза, сжимаю пальцами переносицу и концентрируюсь на дыхании.

Мак наклоняется над столом, упираясь локтями в столешницу.

— Что бы там ни было, исходя из моего опыта общения с людьми, я считаю его хорошим человеком. Я могу понять, почему вы его ненавидите и хотите, чтобы он поплатился за содеянное, но пытаться привлечь его к ответственности – это просто…

— Нет! — говорю я так громко, что Мак моргает. — Я не хочу, чтобы его судили. Я просто хотела рассказать свою версию, чтобы вы не выдвинули против него обвинения. И я его не ненавижу. Я бы никогда его не возненавидела. Я… я…

Люблю его, — шепчет мое сердце.

Меня накрывает волна жара.

Я люблю его.

Даже если это невозможно. Даже если во всем этом нет никакого смысла и если бы вы попытались рассказать эту историю кому-то незнакомому, вас бы подняли на смех.

Я люблю его, и это единственное, что имеет значение.

На глаза наворачиваются слезы, и я резко встаю.

— Спасибо, Мак, — говорю я. — Мне нужно идти.

Он улыбается мне.

— Ну ладно. Берегите себя, Грейс. Не поймите меня неправильно, но я надеюсь, что мы больше никогда не встретимся.

— Я тоже на это надеюсь, — говорю я и выбегаю из кабинета.

— Барни, ты не можешь ехать быстрее? — умоляю я.

Он смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— Нет, это небезопасно.

К черту безопасность! — хочу закричать я, но сдерживаюсь.

На заднем сиденье «Эскалейда», рядом с Кэт, которая сжимает мою руку, я прикусываю язык и смотрю, как мимо проносятся разноцветные пятна и темнота. Вместо того чтобы кричать, я начинаю молиться.

Боже, если ты меня слышишь, я просто хочу сказать тебе, что, если с Броуди что-то случится, когда мы приедем к нему домой, я найду способ заставить тебя заплатить.

Так что это скорее угроза, чем молитва, но это лучшее, что я могу сделать в данный момент. Нико кладет трубку и, сидя на переднем пассажирском сиденье, оглядывается на меня через плечо.

— Он по-прежнему не отвечает на звонки.

— О нет, — шепчет Кэт.

— Позвони на домашний, — предлагаю я, чувствуя, как нарастает паника.

— Я звонил. Включился автоответчик. Как и каждый раз, когда я пытался дозвониться за последние несколько дней.

— Черт. — Страх разрастается в моем животе, как опухоль. Чем ближе мы подъезжаем к дому Броуди, тем хуже мне становится.

Я не позволяю себе зацикливаться на всевозможных «а что, если» и наихудших сценариях, которые мой разум продолжает рисовать в мрачных подробностях, или на воспоминаниях о том, как Кэт говорила, что боится, как бы Броуди не навредил себе. С ним все будет в порядке, когда мы доберемся до его дома. Он просто избегает папарацци, вот и все. Он залег на дно. История о том, что его отец, покойный сенатор от Канзаса, спровоцировал, а затем скрыл автокатастрофу, повлекшую смерть двух человек тринадцать лет назад, которые по странному стечению обстоятельств оказались родителями его новой девушки, – факт, о котором никто из нас не знал, – вызвала сенсацию в средствах массовой информации.

Добавьте к этому мою амнезию и смену личности, а также то, что Броуди пытался добиться ареста за соучастие в убийстве, и вы получите сюжет, о котором мечтает любой бульварный журналист.

Пытаясь отвлечь меня, Кэт говорит: — Ты ведь собираешься подать в суд на больницу за нарушение врачебной тайны, да? Эти ублюдки должны заплатить за утечку информации в прессу!

— Возможно, это кто-то из полицейского участка, — говорит Барни. — Я знаю, что папарацци платят большие деньги за такие сенсационные истории.

Мне все равно, кто слил эту информацию. Она уже в сети, и я ничего не могу с этим поделать. Сейчас важно только одно – Броуди.

О нем ничего не известно уже несколько дней.

«По сравнению с вами Ромео и Джульетта выглядят довольно скучно», — зловеще произнес Мак.

И мы все знаем, что с ними в итоге случилось.

— Барни, пожалуйста. Поехали быстрее, — шепчу я, но почти сразу же мы подъезжаем к большим железным воротам, ведущим к дому Броуди.

— Боже, они повсюду! — стонет Кэт.

Четыре белых фургона новостных агентств незаконно припаркованы на шоссе Пасифик-Коуст прямо у ворот. Когда Барни опускает стекло, чтобы ввести код безопасности в черный ящик на подставке у въезда на территорию, к нему бросаются полдюжины парней с камерами и начинают выкрикивать вопросы прямо ему в лицо.

— Да пошли вы! — рычит он. Ворота распахиваются, и мы проезжаем.

Я выскакиваю из машины еще до того, как она полностью останавливается, и бегу к входной двери, сердце бешено колотится в груди. Не звоня в звонок и не стуча, я распахиваю дверь и врываюсь внутрь. В доме горит свет. Меня охватывает безумная надежда, что кто-то дома.

— Броуди! — кричу я, вбегая на кухню. — Магда! Кто-нибудь дома? Эй!

Магда внезапно появляется в дверях гаража. Я бегу к ней и обнимаю.

— Где он? — задыхаясь спрашиваю я. — Он дома? С ним все в порядке?

Она протягивает руку и грустно гладит меня по щеке.

— Sí. Y no.

И да, и нет. О боже.

С ним что-то не так.

Паника подступает к горлу.

— Магда, пожалуйста, скажи, где он, — умоляю я в отчаянии.

— Он не знал, — отвечает она. — Он не знал, что это ты, cariño.

— Я знаю! — в отчаянии кричу я. — Пожалуйста, просто скажи мне, где он!

— В домике для гостей, — отвечает она с сияющими глазами. — Со всеми твоими вещами. Он заперся там несколько дней назад. Я попыталась принести ему поесть, но он велел мне убираться. Он даже не открыл мне дверь.

У меня внутри все сжалось, как от удара кирпичом. Не говоря больше ни слова, я отворачиваюсь от Магды и убегаю.

Я проношусь мимо Барни, Нико и Кэт, которые только что вошли в дом. Я не отвечаю на их оклики, а просто бегу со всех ног через двор к гостевому дому. Деревья и сад залиты лунным светом, воздух наполнен шумом беспокойного океана и благоуханием цветущего по ночам жасмина. Призрачные щупальца тумана стелются по траве, цепляясь за мои ноги.

Когда я подбегаю к входной двери гостевого дома, она оказывается заперта.

Дрожащими пальцами, в ужасе от того, что я могу там обнаружить, я достаю ключ из кармана пальто. Неуклюже чертыхаясь, я вставляю его в замок. Ручка поворачивается. Я распахиваю дверь и вбегаю внутрь, выкрикивая имя Броуди.

Внутри темно. Мой голос эхом разносится по тихому дому.

— Броуди! Броуди, где ты?

Я бегу через гостиную, столовую и кухню, но его там нет. Когда я подбегаю к хозяйской спальне, из-под закрытой двери пробивается свет.

У меня замирает сердце. Время словно замедляется. Я лечу по коридору, как во сне, кровь бурлит в жилах.

Я распахиваю дверь спальни.

Вот он, сидит на краю матраса, упершись локтями в колени и опустив голову. Он босой, с обнаженным торсом, на нем только старые выцветшие джинсы. В комнате полумрак, свет дают только свечи, стоящие на комоде. На кровати рядом с ним лежит моя книга воспоминаний, альбом с нашими совместными фотографиями, открытый на первой странице.

На тумбочке рядом с кроватью стоит пустой стакан для воды.

В руке у него пустой пузырек из-под таблеток.

Я подлетаю к Броуди, выбиваю пузырек из его рук и кричу: — Что ты наделал?

Он поднимает голову. Его щеки мокрые. Броуди медленно моргает, словно не веря своим глазам, а потом хрипло шепчет: — Грейс?

Я обнимаю его. Он на мгновение замирает, но потом с болезненным стоном прижимает меня к груди. Я обхватываю его ногами за талию и прижимаюсь к нему, радуясь его теплу и силе, испытывая облегчение от того, что вижу его, и в то же время боясь, что он навредил себе.

— Ты здесь, — шепчет Броуди, дрожа всем телом. — Ты здесь.

Затем он отстраняется и начинает лихорадочно осматривать меня на предмет травм, его взгляд мечется между моим лицом и телом, а руки блуждают по мне в поисках синяков и переломов.

— Твоя голова… — с трудом выговаривает Броуди. — Я оставался в больнице до тех пор, пока врач не сказал, что ты в стабильном состоянии, а потом мне сообщили, что тебя выписали, и я знал, что ты не захочешь со мной разговаривать, знал, что ты меня ненавидишь…

Я целую его, в отчаянии заглушая его слова, прижимаюсь ладонями к его щекам, и его небритое лицо кажется мне райским наслаждением. Броуди целует меня в ответ с таким же отчаянием и всхлипывает, пытаясь вдохнуть.

— Мне нужно позвонить 911, — стону я ему в губы. — Чертов дурак, идиот, о чем ты только думал!

— Зачем 911? — произносит он, застывая на месте.

— Таблетки! — кричу я, отчаянно указывая на пустой пузырек на полу.

Броуди смотрит на него, потом снова на меня. Его глаза полны удивления и слез, он качает головой.

— Милая, нет, это обезболивающее по рецепту, чуть посильнее Тайленола. Я просто принял две последние таблетки, а не всю упаковку. У меня немного болит голова. Наверное, потому что я не ел уже неделю.

Я так рада, что не могу вымолвить ни слова. Я прижимаюсь к нему, утыкаюсь лицом ему в шею и начинаю рыдать, как ребенок.

— Ты думала, я покончу с собой? — спрашивает Броуди.

— Ты не отвечал на звонки! Никто не мог с тобой связаться! Ты просто исчез!

— О, ведьма, ты слишком отвратительная, чтобы спровоцировать нечто столь драматичное, как самоубийство. У меня просто был небольшой нервный срыв. Ничего такого, что продлилось бы дольше тридцати-сорока лет.

Я плачу еще сильнее.

Он переворачивает меня и укладывает на кровать.

Лежа на мне, Броуди целует мои горячие, влажные щеки, благоговейно повторяя: — Ты здесь. Ты здесь.

— Да, — шепчу я, дрожа всем телом и глядя ему в глаза. — Я здесь и никуда не уйду. Я люблю тебя, Броуди. Я люблю тебя. Прости, что ушла, не дослушав. Прости, что сбежала. Я знаю, что ты не виноват в случившемся, и мне так жаль, что все так вышло…

Он затыкает мне рот дрожащим пальцем и приглушенным голосом требует: — Подожди. Повтори еще раз.

— Я никуда не уйду?

Его веки трепещут. Он прерывисто выдыхает.

— Это тоже очень хорошая фраза. Но нет. Другая часть. После «никуда не уйду» и до извинений. Та часть, которую ты никогда мне не говорила.

Я обнимаю его, этого мужчину, которого люблю, этого мужчину, к которому судьба привела меня не раз, а дважды, этого мужчину, который столько раз спасал меня.

Этого мужчину, который спас мне жизнь.

— Я люблю тебя, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Я люблю тебя, Броуди, и пусть у нас самый странный и запутанный путь в истории любовных романов, я рада, что нашла тебя. Я рада, что мы нашли друг друга. Я больше не хочу быть без тебя.

Броуди закрывает глаза, и по его щекам текут слезы.

— Что ж, — шепчет он. — Добро пожаловать домой.

Затем нежно целует меня в губы. Я прижимаюсь к нему, мое тело отзывается, как всегда, и поцелуй быстро становится страстным. Его руки зарываются в мои волосы. Мои ногти впиваются в его обнаженную спину.

Когда встревоженный голос Кэт эхом разносится по коридору от входной двери, мы его почти не слышим.