Sin With Me

Грейс

Эти слова прозвучали, как удар под дых. У меня перехватывает дыхание. Я сглатываю, но не могу вдохнуть.

Время от времени принцесса Лютик⁷ выдает такую вот жемчужину и сбивает меня с ног. Я переглядываюсь с ней и с Кэт.

— Вы уже говорили об этом, да?

Кэт молчит. Хлоя пожимает плечами.

Хьюстон, у нас проблема.

— Ну, я не хочу осуждать это.

— Вот черт, — тихо произносит Хлоя, не сводя с меня глаз.

— Мы слишком долго не обращали внимания на то, что ты прячешься. Ты моя подруга, я люблю тебя, и мне надоело смотреть, как ты используешь секс как щит. Ты отвлекаешь мужчин своей дружелюбной вагиной, чтобы у них не было шанса узнать тебя получше, чтобы у тебя не было шанса привязаться к кому-то. Ты всегда оставалась одна, потому что считаешь, что так и должно быть. Что ж, у меня для тебя новости. Это дерьмовый, пустой и бессмысленный способ прожить жизнь. Ты выше этого, Грейс. Ты. Заслуживаешь. Счастья. Но единственный способ его обрести – впустить кого-то в свою жизнь.

Кэт наклоняется ко мне, и теперь у меня под боком две назойливые гарпии.

— Например, Броуди. Или Маркус. Черт, да даже Барни, кажется, запал на тебя!

Я кладу руки на стол. Делаю медленный глубокий вдох, обдумывая то, что только что услышала, и решая, что именно я должна им рассказать. В конце концов я понимаю, что мне следует сказать им правду. Всю неприглядную правду. Подруги хотят от меня чего-то, чего я никогда не смогу им дать, и не отстанут, пока я им все не расскажу. С тех пор как они обе обрели свое «долго и счастливо», они решили, что я тоже должна его обрести.

Итак… поехали. Я делаю еще один вдох и начинаю.

— Я люблю вас, девочки. Мне приятно, что вы обо мне беспокоитесь. Я слышу, что вы говорите, правда слышу. А теперь я скажу вам обоим, чтобы вы не лезли не в свое дело, потому что ни одна из вас никогда – просто физически не сможет – понять, каково это, проснуться однажды без семьи, без воспоминаний, не зная, кто ты, где ты и даже как тебя зовут.

— Дорогая… — мягко говорит Кэт.

Я поднимаю руку, чтобы остановить ее.

— Нет. Это последнее, что я скажу, после чего мы больше никогда не будем поднимать эту тему. После аварии мне потребовались годы, чтобы избавиться от желания покончить с собой. Я прошла через ад. И выбралась оттуда живой. Но я могу вернуться туда в любую минуту.

Хлоя моргает.

— Вернуться? Что ты имеешь в виду?

Я тяжело вздыхаю.

— С моей амнезией и поврежденным гиппокампом я могу снова потерять все свои воспоминания. Новые воспоминания, те, что появились у меня после аварии. Однажды я могу проснуться, и все это исчезнет вот так, — я щелкаю пальцами, — снова.

Хлоя и Кэт в ужасе ахают.

— Боже мой, — задыхается Кэт. — Ты нам этого не говорила!

— Ну, по понятным причинам я не хочу это обсуждать. Просто… ни у кого нет гарантии, что завтра наступит. Любой может умереть в любой момент. Люди понимают это на интеллектуальном уровне, но пока вы молоды, вероятность умереть в один прекрасный день невелика. Но для меня велика вероятность того, что однажды утром я проснусь и не буду понимать, кто я и где нахожусь. Каждый день может стать для меня последним.

Хлоя и Кэт побелели и молча смотрят на меня, разинув рты от удивления.

— Значит, влюбиться…

Мне приходится сделать еще один глубокий вдох, потому что я задыхаюсь от эмоций.

— Влюбиться – это не только бессмысленно, но и, возможно, самое жестокое, что я могу сделать по отношению к кому-то. — Я смотрю на Хлою. — Представь, что Эй Джей проснется завтра утром и не вспомнит, кто ты такая. Не вспомнит ни об Эбби, ни о вашей совместной жизни, ни о том, что он был в тебя влюблен. Что, если ты для него будешь просто незнакомкой? Как ты себя будешь чувствовать?

Ее глаза наполняются слезами. Она шепчет: — Я бы захотела умереть.

— Да, — тихо говорю я, не сводя с нее глаз. — Добро пожаловать в мой мир.

Повисает долгая напряженная тишина. Затем Хлоя и Кэт одновременно начинают плакать.

Кэт вскакивает, обнимает меня за шею и рыдает у меня на плече. Крепко прижимаясь ко мне, она всхлипывает: — Почему ты, черт возьми, не сказала нам об этом раньше, эгоистичная ты шлюха?

Я не могу сдержать улыбку. Когда Кэт выходит из себя, ее рациональность улетучивается, и она начинает ругаться, как пьяный матрос, и бурно выражать свои эмоции.

— Ну, не знаю, — говорю я, уткнувшись лицом в ее грудь. — Вряд ли это как-то связано с той реакцией, которую я ожидала.

— Ох, Грейси. Ох, дорогая, прости меня.

Теперь Хлоя обнимает меня с другой стороны и плачет мне в волосы. Мне кажется, кто-то должен снять это для рекламы предменструального синдрома.

— Ой, да прекратите вы обе. Вы мне шелковую блузку испортите. — Я мягко отталкиваю их.

Они садятся, их мокрые лица и большие заплаканные глаза так меня расстраивают, что я залпом выпиваю содержимое своего бокала.

Боже, женщины такие эмоциональные.

— Я рассказываю вам это не для того, чтобы вы меня жалели, а для того, чтобы вы поняли: дом в пригороде, двое детей и мужчина мечты – это не для меня. И это нормально. У меня насыщенная жизнь. Есть любимая работа. — Я кисло смотрю на них. — И вы, две дурочки. Честно говоря, я думаю, что мне повезло даже больше, чем многим.

На мгновение наступает тишина.

Затем Кэт снова разражается слезами. Что, конечно, заставляет Хлою присоединиться к ней.

— О, черт возьми, — вздыхаю я, и наливаю себе еще выпить.

К тому времени, как я добираюсь до своей квартиры, я морально, физически и эмоционально истощена. Все, чего я хочу, – это принять ванну, выпить таблетку Ксанакса и лечь в постель. Я бросаю сумочку и ключи на консоль у двери, включаю свет и иду в спальню, где замечаю мигающий красный огонек на автоответчике. Это сообщение от консьержа: он говорит, что меня ждет посылка. Я звоню вниз и прошу поднять ее ко мне.

Пять минут спустя я уже смотрю на огромный букет белых орхидей в хрустальной вазе.

— Что за черт? — бормочу я, стоя босиком у открытой двери.

— Куда поставить букет? — спрашивает ночной консьерж Шеридан, выглядывая из-за цветов. Он крупный мужчина, но букет еще крупнее. Я не вижу его верхней части туловища.

— Конечно, как насчет обеденного стола?

Я распахиваю дверь пошире и впускаю его. Шеридан осторожно идет вперед, выглядывая сверху цветов и стараясь не споткнуться о какие-нибудь предметы.

— Стул слева от вас, — предупреждаю я, когда он уже почти на него налетел.

— Спасибо. Этот букет огромный.

Ему удается дотащить его до столовой, не сломав ни одной части тела и не повредив мебель, и он с кряхтением ставит его на стол. Затем отходит в сторону и, уперев руки в бока, рассматривает цветы.

— Похоже, вы произвели на кого-то большое впечатление, мисс Грейс.

— Или кто-то подумал, что я умерла.

Шеридан в ужасе смотрит на меня.

— Шучу.

Мой черный юмор не всегда находит отклик. Я протягиваю ему пять баксов и провожаю до двери. Когда он уходит, я открываю белый конверт, прикрепленный к цветам. Там написано:

Грейс,

приводи своего кавалера на новоселье в субботу. Мне нужно посмотреть, что он из себя представляет.

Твой,

Броуди.

P. S. Я составил список возражений на твои доводы о том, почему нам не стоит встречаться. Он довольно подробный, но я вкратце перескажу тебе п.17 в ответ на твое утверждение, что будет неловко, если у нас ничего не сложится из-за неизбежности встреч и отношений наших общих друзей: никто не должен знать.

P. P. S. Я не могу перестать думать о тебе. Возможно, мне стоит обратиться к психотерапевту. Посоветуешь хорошего психотерапевта?

P. P. P. S. Я знаю, что ты тоже не можешь перестать думать обо мне. Если сейчас ты чувствуешь то же самое…

Остальное он не написал, но смысл ясен. Если такие ощущения возникают сейчас, когда мы даже не прикасались друг к другу, не считая короткого поцелуя в губы, который я быстро прервала, то что будет, если я действительно уступлю и мы переспим?

— Ты как будто нарываешься на неприятности, — говорю я вслух, обращаясь к пустой комнате.

Наглый сукин сын.

Он подписал открытку какими-то каракулями, а под ними указал свой номер телефона. Я на мгновение задумалась, но потом решила позвонить, поблагодарить его за цветы и снова вежливо и твердо отказать, чтобы не затягивать.

Я мысленно надеваю свою самую прочную и надежную броню и набираю номер Броуди с мобильного.

Он отвечает после двух гудков сонным голосом: — Алло?

— Привет, Броуди, — говорю я деловым тоном. — Это Грейс. Я звоню, чтобы поблагодарить…

— Грейс. Мы знакомы? — задумчиво произносит он низким, хриплым и озорным голосом. — Дай-ка подумать. Опиши, как ты выглядишь.

— Ха-ха. Ты прекрасно знаешь, как я выгляжу. Как я уже говорила, я звоню, чтобы…

— Ты та Грейс, с горбом и волосатой бородавкой на кончике носа?

— Что? Нет! Конечно, нет!

— Хм, — он делает вид, что размышляет. — Та, невысокая, с лишним пальцем на левой ноге?

— О боже. Это просто смешно. Ты прекрасно знаешь, кто я такая…

— О да, — мечтательно вздыхает Броуди. — У тебя кожа как свежие сливки, волосы цвета осени, а глаза – как грозовые тучи над морем.

Через мгновение я спрашиваю: — Ты что, пьяный?

Я чувствую его смех всем телом.

— Нет. На самом деле я спал. И мне снились очень грязные и прекрасные сны о тебе. Приезжай, я все еще в постели.

Я прижимаю телефон к груди, закрываю глаза и делаю глубокий, успокаивающий вдох.

— Алло?

Я снова подношу трубку к уху.

— Я здесь.

— Ты уронила телефон?

— Нет. Вроде. Это не имеет значения. Послушай, я пыталась сказать, что…

— Я просто хочу узнать тебя получше, — внезапно с напором выпаливает Броуди. — Без обязательств. Без ожиданий. Без давления. Не отказывай мне пока. Ладно?

Боже мой. Этот человек меня погубит.

Я отворачиваюсь от цветов и медленно иду по коридору в свою спальню. Захожу в ванную и смотрю на себя в зеркало.

— Ты ничего не говоришь, — подталкивает он. — Что ты сейчас делаешь?

— Смотрю на себя в зеркало и пытаюсь решить, стоит ли класть трубку, — честно отвечаю я.

— Пожалуйста, не надо, — тихо просит Броуди.

Что-то в моей груди тает. Тепло разливается по всему телу.

Черт.

— У меня ужасное предчувствие, что ты станешь моим криптонитом, — шепчу я.

— Значит, у тебя комплекс Супермена. Интересно.

Его тон мгновенно сменился с умоляющего на поддразнивающий. Я задаюсь вопросом, не потому ли это произошло, что Броуди почувствовал: я вот-вот не только прерву разговор, потому что он становится слишком напряженным, но и сотру его номер из памяти телефона, уеду в джунгли Амазонии и вступлю в женский культ, поклоняющийся кошкам и углеводам как божествам.

Но поскольку мы перешли на более безопасную почву, я отказываюсь от этого плана и остаюсь на линии.

— Вообще-то моим любимым персонажем всегда был Бэтмен, — говорю я.

— Правда? Почему?

Кажется, Броуди искренне заинтересован, поэтому я отвечаю ему.

— Потому что на самом деле он не супергерой. У него нет сверхчеловеческой силы, невероятных способностей или каких-то особых преимуществ, кроме денег и технологий. Он просто человек с непростым прошлым, который пытается поступать правильно.

Последовавшая за этим тишина наполнена чем-то, что я не могу описать. Затем хриплым голосом, в котором то и дело срывается голос, Броуди говорит: — По шкале от одного до десяти, насколько странно будет, если я скажу, что только что влюбился в тебя?

Не знаю почему, но я громко смеюсь.

— Одиннадцать с половиной.

Он тоже смеется.

— Ну и ладно. Тогда не о чем беспокоиться.

Когда мы перестаем смеяться, Броуди говорит: — Кстати, ты так и не поблагодарила меня за цветы.

Я закатываю глаза.

— Как ты думаешь, что я пыталась сделать на протяжении всего разговора?

— Притвориться, что я тебе не так нравлюсь, как ты мне. Как обычно. Но это не главное. Флорист прислал большие белые орхидеи с длинными листьями, как я и просил?

— Да.

— И они такие же потрясающие, как мне обещали?

— Да.

— Хорошо, — произносит он самодовольным голосом. — Тогда можешь начинать.

— Начинать что?

— Благодарить меня! Где твои манеры, Лиса?

— Лиса? Ты только что назвал меня Лисой?

Тон Броуди становится деловым.

— Полагаю, тебя называли всеми возможными вариантами слова «рыжая» в честь цвета твоих волос, так что я решил отталкиваться от общего впечатления, которое ты произвела, когда я впервые тебя увидел.

Не знаю, комплимент это или нет.

— Ты подумал, что я выгляжу… как хитрая лиса?

Не колеблясь и не притворяясь, он тихо отвечает: — Я подумал, что ты самая красивая из всех, кого я когда-либо встречал.

Кровь приливает к моему лицу. Тупая, горячая пульсация в щеках быстро распространяется на уши и шею.

— Ого, — говорит Броуди. — Она снова ушла в глухую оборону.

— Обычно меня не так легко выбить из колеи, но должна признать, мистер Скотт, вы действительно умеете поставить меня в тупик.

Самодовольный тон возвращается.

— Ага! Так ты знаешь мою фамилию! Ты искала информацию обо мне в интернете, да?

— Давай не будем увлекаться, — сухо говорю я.

— Кстати, об увлечении, что ты наденешь на мою вечеринку в субботу?

Я невольно усмехаюсь.

— Во-первых, это была худшая смена темы, которую я когда-либо слышала. Во-вторых, я не говорила, что приду на твою вечеринку.

— Но ведь ты придешь, да? Цветы сработали?

Броуди по-прежнему говорит игриво, но в его голосе слышится серьезность. Я вздыхаю и провожу рукой по своей пылающей щеке.

— Нет.

— Знаешь, о чем мне это говорит?

Я смотрю в потолок, надеясь, что какой-нибудь пролетающий мимо астероид разнесет в щепки мое здание, и мне не придется продолжать этот разговор.

— Жду не дождусь, когда же я это узнаю.

— Что ты боишься.

— Я не боюсь, Эгозавр, просто у меня другие дела.

— Я же тебе сказал: приведи его.

— Ты всегда такой?

— Какой? — невинно спрашивает Броуди.

— Как гребаный козел.

— Козел? — Он явно оскорблен.

— Ну, знаешь, они такие упрямые.

— Нет. Нет, это совершенно ужасное сравнение. Да ладно тебе, серьезно, козел?

— А что, лучше было бы, если бы я сказала собака?

— Собака? — кричит Броуди. — Твои сравнения ужасны! Собаки – самые послушные животные на планете!

— Ладно. Сдаюсь. С каким животным ты хочешь, чтобы я тебя сравнила?

Его голос становится задумчивым.

— Ну, кошки действительно упрямы, но в то же время они по большей части придурки, так что с кошкой не вариант. Я бы сказал, мул, но в муле нет ничего сексуального…

— Конечно же это должно быть сексуальное животное, — бормочу я.

— …а птицы просто тупые. Пантера – суперкрутой и, наверное, очень упрямый одинокий охотник и все такое, но при этом она, по сути, кошка, а значит, я уверен, что она такая же стерва, как и все остальные из семейства кошачьих.

Я начинаю посмеиваться и не могу остановиться. Это тревожно не только потому, что я не из тех, кто так себя ведет, но и потому, что я слишком сильно наслаждаюсь этим разговором.

Когда Броуди снова начинает говорить, я слышу, что он пытается сдержать смех.

— Итак, мы рассмотрели псовых, кошачьих, птиц…

— Птиц?

— Да, птиц – не отставай, Лиса, — полорогих и непарнокопытных…

— Ты в детстве хотел стать зоологом или что-то в этом роде? — улыбаясь произношу я.

— И, так как мы быстро ни к чему не пришли, думаю, нам стоит перейти к вымышленным животным.

В его паузе звучит приглашение.

— Обезьяны! — заявляю я.

— Можешь конкретнее?

— Кинг-Конг. Он был супер упрямым.

— И большим. Я одобряю это сравнение! У него наверняка был огромный…

— Мозг? — ласково уточняю я.

— Я хотел сказать аппетит. Представь, сколько растительности обезьяна ростом тридцать метров съедает за день.

— Представь размер его обезьяньих экскрементов.

Броуди издает звук отвращения.

— Нет. Мне бы не хотелось этого, спасибо. Боже, теперь, когда ты об этом заговорила, мне кажется, что в тех джунглях воняло, как от биотуалета на Вудстоке.

Вот и все. Мои посмеивания перерастают в безудержный хохот. Я даже пару раз фыркаю, настолько меня накрыло.

— Она фыркает! Может ты еще и храпишь, нежный цветочек? — поддразнивает меня Броуди.

Все еще смеясь, я говорю: — Возможно. Хотя я не могу сказать наверняка.

— Что, ни один из твоих мальчиков-игрушек тебе не рассказывал?

— Ни один из них не оставался у меня на ночь.

Эти слова срываются с моих губ раньше, чем я успеваю их сдержать. Мой смех тут же стихает. Броуди чувствует мое внезапное смятение.

— Спокойно, Лиса, — мягко говорит он. — Я не буду спрашивать.

Я с облегчением выдыхаю.

— Если только ты не чувствуешь, — добавляет он, — что тебе нужно, ну, знаешь, выговориться или что-то в этом роде. Я слышал, что исповедь может быть довольно действенным методом.

— Нет, спасибо. И, кстати, я считаю, что это чушь.

— Что именно?

— Что признания приносят облегчение. Я думаю, это трусливый выход из положения.

Его молчание обжигает. Броуди тихо спрашивает: — Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что если ты сделал что-то плохое и чувство вины не дает тебе покоя, найди способ справиться с ним самостоятельно, конструктивно. Не вываливай свое чувство вины на всех подряд. Я постоянно сталкиваюсь с этим в своей практике. Ко мне приходит пара, потому что муж внезапно почувствовал себя виноватым из-за какой-то интрижки на одну ночь и признался в этом жене, чтобы ему стало легче. А она в отчаянии. Им обоим было бы проще, если бы он просто помалкивал и старался стать лучшим мужем, каким только мог бы стать в будущем.

Через некоторое время Броуди загадочно произносит: — Что ж. Вот и ответ на вопрос.

Я хмурюсь.

— Только не говори, что тебе нужно в чем-то признаться.

Он делает такую короткую паузу, что я думаю, будто мне это показалось.

— Ну, я собирался признаться, что сижу здесь с членом в руке, потому что твой голос такой сексуальный, что у меня встает, но, черт возьми, после этой маленькой речи я просто промолчу и справлюсь сам. — Он усмехается. — Поэтому, если услышишь какие-нибудь странные стоны, просто не обращай на них внимания.

— Вы пытаетесь заняться со мной сексом по телефону, мистер Скотт?

Он стонет.

— Боже, как же это возбуждает, когда ты называешь меня так своим строгим тоном. Это полностью соответствует моим сексуальным фантазиям об учительнице.

— Хм. Возможно, мне придется отшлепать тебя линейкой.

Броуди тихо вздыхает.

— О, ты злая, очень злая женщина.

— А вы, мистер Скотт, плохой, очень плохой мальчик.

— Черт. Я испачкаю эти свежие простыни, — бормочет он.

— Тогда я оставлю тебя наедине с твоими фантазиями, — ровно произношу я, стараясь, чтобы дрожь, пробегающая по моему телу, не отразилась на моем голосе.

— Подожди!

Я колеблюсь.

— Что?

— Скажи, что придешь на вечеринку.

Я не отвечаю.

— Пожалуйста, — говорит он.

Я по-прежнему молчу.

— Ну пожалуйста? — продолжает упрашивать Броуди.

— Я не могу быть с тобой откровенной! — выпаливаю я и тут же хочу ударить себя по лицу.

Его тон становится хриплым и грубым.

— Потому что… ?

Я сажусь на край ванны, закрываю глаза и вздыхаю.

— Потому что ты меня слишком привлекаешь.

Даже его молчание звучит растерянно.

— Ты же понимаешь, что в этом нет никакого смысла, да? — произносит Броуди.

— Для меня есть. Я и не жду, что ты поймешь.

— Я бы понял, если бы ты объяснила.

— Нет.

— Ну же, не стесняйся, почему бы и нет?

— Перестань быть таким милым, это раздражает!

— Прости, Лиса, но милый – это мое второе имя.

— Ага.

— Сейчас неподходящее время, чтобы спросить, что на тебе надето?

— О боже. Я тебя придушу, когда мы увидимся в следующий раз!

Его голос становится веселее.

— Так ты придешь на вечеринку!

— Пока, Броуди!

Он быстро говорит: — Как насчет такого – подумай обо всей ситуации в целом в течение следующих нескольких дней…

— Какой именно ситуации?

— О нас. Я хочу тебя. Ты хочешь меня. Ты боишься и не даешь мне шанса, потому что я такой горячий, что у тебя трусики плавятся каждый раз, когда ты на меня смотришь.

— Боже мой, — ворчу я. — Я создала монстра.

— Кхм. Как я уже говорил. Подумай об этом. Потом приходи на вечеринку, и мы все обсудим. — Когда я издаю угрожающий звук, Броуди быстро добавляет: — Ладно, мы не будем ничего обсуждать… можешь надеть что-нибудь, что подскажет мне, какое решение ты приняла.

— Думаю, ты был прав, когда говорил, что тебе нужна терапия. Серьезно, Броуди, ты сумасшедший.

Он полностью игнорирует мои слова.

— Зеленое платье – «да». Красное – «нет». Что скажешь?

— Я скажу, что ты спятил.

— Хорошо, — говорит он таким тоном, будто я только что согласилась на его условия. — Тогда увидимся в субботу, Лиса. — Его голос становится тише. — И, пожалуйста, не разбивай мне сердце – надень зеленое платье, черт возьми.

Затем этот ублюдок бросает трубку.

Я открываю глаза, встаю и смотрю на себя в зеркало.

— Мы не пойдем на эту вечеринку, — твердо говорю я своему отражению.

Оно не выглядит убежденным.